Открыла подборку рассказов Игоря Озёрского, начала читать первый, самый длинный рассказ — «КОВЧЕГ-1»… И сразу — приятное удивление: показалось, что я вновь вернулась в далекие восьмидесятые. Я — девочка-подросток, сижу со сборником моей любимой научной фантастики на коленях… Моментально вспоминаются читанные-перечитанные «Неукротимая планета» (Г. Гаррисон), «Срок авансом» (У. Тенн), «Пасынки Вселенной» (Р. Хайнлайн). И в первую очередь, конечно, «Цивилизация статуса» Роберта Шекли.

Герой рассказа «КОВЧЕГ-1» летит на далекий Марс с миссией, неведомой даже ему самому. Кто он — преступник? герой? или, может, чудовище? Придется дочитать рассказ до последних строчек, чтобы это узнать (а читаются произведения Озёрского легко, ничего не отвлекает и не раздражает). Кажется, что-то похожее проскальзывало у именитых фантастов ушедшей эпохи, на книгах которых, вероятно, вырос автор. Может быть, это ссылка преступников на иную планету (Шекли, Тенн)? Или считывание личной информации, анализ которая позволит определить миссию испытуемого? В «Профессии» Айзека Азимова, например, таким способом определялось, какой специальности обучать ребенка, да и вообще годится ли он для обучения. Правда, там считывание осуществлялось непосредственно с мозга, с помощью некоей электроэнцефалограммы. У Игоря Озёрского компьютер считывает информацию с QR-кодов, которые набиты на предплечьях у всех пассажиров «Ковчега». Да — вот оно, то новое, о чем не имели представления в ушедшем ХХ-ом веке: QR-код. Деталь, делающая рассказ актуальным и современным, по которой понятно, в какое время (даже в какой год!) рассказ написан.

Ближе к завершению сюжета (нет-нет, спойлеров не будет) читатели убедятся, что рассказ очень современный, как говорили советские бюрократы, «на злобу дня». Концовка — печальная и жутковатая. Если экранизировать рассказ, получится вполне себе кассовый фантастический хоррор-боевичок. Я, по крайней мере, увидела происходящее словно на экране. Хочется пожелать автору найти своего Нолана.

Единственное, чего мне существенно не хватило в рассказе — это информации о прошлом героя, о том, что в действительности привело его на «Ковчег». Одной фразы, сказанной им случайному товарищу, который для читателей остается безымянным Седьмым, пожалуй, недостаточно.

Безусловно, для каждого жанра действуют свои требования, — будь то антиутопия, фантастика или ужастик. Для жанра, который выбрал в данном случае Игорь Озёрский, не нужны ни глубокий психологизм, ни описания природы на уровне Бунина, ни образность персонажей. Так, я не увидела девушку главного героя — Бо. Для меня она осталась лишь бестелесной голограммой, в виде которой и присутствует в рассказе. Пусть «сверкающая большими чёрными глазами», «нервно шмыгающая носом», но — голограмма, и только.

Не хватило и выпуклости, живости чувствам главного героя. «В такие моменты от неё исходило сияние, способное осветить даже самые тёмные закоулки пространства. Оно пробивалось сквозь разделяющее нас мутное стекло и разгоняло тени, что поселились рядом с моей душой. Её сияние касалось меня, а я думал о том, что во взгляде её агатовых глаз сосредоточена целая вселенная со всеми планетами, галактиками и туманностями», — говорит герой о Бо. А ещё — что при взгляде на её полароидную фотографию ему хочется плакать. Но, может быть, в соответствии с жанром — большего и не требуется?

Полароидная фотография, кстати, вполне может сбить с толку читателя, отослав безвозвратно к той эпохе, когда в нашей жизни еще не было ни QR-кодов, ни COVID-19. Интересно, почему Игорь Озёрский выбрал именно такой способ запечатления образа любимой? Может, это всего-навсего ретро-мотивы, явно близкие автору (судя по жанру произведения), проявляющиеся также в выборе прозвища одного из персонажей — Попай (давно забытый детворой морячок, любитель шпината, герой старых мультфильмов)?

Смущают встречающиеся в тексте штампы, общелитературные обороты, все эти так называемые «стилистические красоты»: «рассыпаются, как бисер», «все маски давно сорваны», «звон колокольчика вырывает меня из прошлого», «агатовых глаз»… Впрочем, есть основания полагать, что автор преодолеет их в будущем.

Три последующих рассказа в подборке — «Бридж», «Песня Стикса» и «Толстый король» — я бы объединила в общий цикл. И они очень отличаются от «КОВЧЕГА-1». Здесь и декаданс, и фантасмагория, и философия. Река Стикс, карточная игра в адской приемной и толстый король со скипетром и жирной куриной ногой, дотошно вопрошающий: «Летали ли вы в порывах ветра»? Нелицеприятное завершение обычной человеческой жизни. Неужели, задается вопросом встревоженный читатель, подобное ожидает и меня? И меня тоже? Автор не дает ответа на вопрос, но в последних фразах каждого рассказа — не намекает, а прямо говорит: все зависит от нас. И ветер, который можно оседлать, и душа красавицы с черными печальными глазами, которую можно выкупить, и единственный багаж, который дозволено взять с собой в ладью Харона — воспоминания о прожитой жизни.

В рассказах «Бридж», «Песня Стикса» и «Толстый король» Игорь Озёрский шагнул далеко за рамки фантастики (как в своё время — великий Рэй Брэдбери). И тут-то становится понятно: корабль «Ковчег» для Озёрского — и лодчонка, преодолевающая Стикс, и адская приемная, и символ выбора, страшного, но неизбежного и, по сути, единственного…

А вы когда-нибудь летали в порывах ветра?

И мама меня простит…

Игорь Озерский — писатель-фантаст, писатель-мистик, для которого перегородка между мирами «этим» и «тем» чрезвычайно тонка, да и вообще иллюзорна, — человек в любой момент может оказаться «там», неподготовленным и растерянным. И этот переход, конечно, будет протекать болезненно и дискомфортно.

«Поначалу сложно было понять, что именно происходит: всё путалось, вспыхивало, рассыпалось — до того момента, пока не обрушилась чернота. Так, словно непроницаемый занавес сорвался с петель и накрыл всю сцену».

Но как можно к этому «подготовиться»? Вероятно, это долгое время не давало покоя писателю, побудив сформулировать, наконец, вполне конкретные ответы — и для себя, и для своих читателей.

Игорь Озерский не просто задумывается о конечности, бренности, переходе с одного уровня на другой, — он погружен в эти размышления, они, по сути, составляют основу его литературных произведений.

Кто встретит нас в конце пути — и каким он будет, этот «король», подводящий итоги? Сыграют ли черти в бридж, поставив на кон небезгрешную, с его точки зрения, душу героя рассказа? Наконец, о чём мы вспомним, о чём пожалеем, в чём раскаемся, завершая свой земной путь, — и возможно ли прощение, искупление грехов?

У фантаста, в отличие от писателя-реалиста, есть дополнительный инструментарий для расширения границ сознания как читающего, так и пишущего. В рассказе «МАКС» таким «инструментом» становится проводник главного героя в «мир теней» — Модуль Активного Кибернетического Сопровождения (в тестовой версии, собирающий данные о готовности сопровождаемых к финальному переходу). Этот… робот? фантом? голограмма? по словам самого МАКСа — «Я всего лишь голографический интерфейс», — становится собеседником героя, сродни психотерапевту (на сеансах которого, как известно, основную глубинную работу проводит сам подопечный, при мягкой поддержке и без давления с внешней стороны), побуждая задаваться вопросами и отвечать на них самому, без подсказок.

В ходе незамысловатого, похожего на разговор с назойливым рекламщиком, диалога с МАКСом в сознании героя возникают образы, ассоциации. От некоторых из них становится физически больно:

«Мысль о коте неожиданно вызвала внезапный болевой спазм. Где-то в районе солнечного сплетения. И хотя я и не дышал, возникло страшное ощущение удушья. Я пытался заговорить, но каждый звук давался мне с трудом».

В диалоге с МАКСом образы возникают перед героем неожиданно, всплывая из подсознания. Увлеченный жизнью, вечно занятой, он годами сознательно отбрасывал, амнезировал то, что не укладывалось в рамки, в том числе собственные неблаговидные поступки, казавшиеся тогда всего лишь рациональными решениями. Теперь же именно они становятся наиболее важными, ключевыми. Перед лицом неизбежного, на пороге перехода всё воспринимается иначе, и поступки имеют противоположный вектор.

Чёрный кот по прозвищу Бегемот (не только дань Михаилу Булгакову, но и прямой намёк на демоническое в рассказе — без присутствия «тёмной силы» писатель Озёрский не мыслит сюжета) становится одним из самых ярких фигур повествования, выводя на первый план всё теневое, что сокрыто в душе обычного, среднестатистического человека. Если нехватка времени на стареющую мать, болеющую, страдающую от одиночества, но никогда не жалующуюся сыну и всегда готовую простить, является почти нормой наших дней (молодые, увлеченные карьерой, зачастую так невнимательны по отношению к своим «старикам», забывают об их нуждах, редко приезжают и даже звонят), то решение героем проблемы с котом, верным спутником матери в её последние годы, уже находится за пределами добра и зла. Именно Бегемот — кроткий и мягкий, ни разу не оцарапавший героя, всё прощающий ему, как и мать — становится символом предательства. Проживая свою жизнь так, как он умел и как ему было удобно, герой предал всё, что было дорого ему с самого раннего детства: материнскую бескорыстную доброту и всепрощение, тех, кто зависел от него, доверял ему и безгранично любил. Не случайно в итоге он просит прощения именно у матери — и получает подтверждение: мама его простила, как прощала всегда.

Материнская любовь — последнее пристанище. И катарсис. Теперь герой готов к переходу. Потому что уйти человеческая душа может только очищенной. Завершать свой путь следует с чистой совестью.

Предательство близких страшно прежде всего тем, что близкие в течение жизни прорастают в наши души, и невозможно оторвать их, отделить от себя, своего «Я», своих ценностей. Таким образом, предать близких означает предать себя, а это — наихудшее, что может случиться с человеком. Чтобы сохранить целостность своей души, необходимо донести до последней черты всё дорогое, святое, не расплескав, не растранжирив по пути.

Предать безответных, кротких — злейшее вероломство. Именно поэтому таким пронзительным становится образ кота в рассказе.

Очень интересно писатель воспринимает и интерпретирует рождение и смерть человека:

«— Парадокс заключается в том, что люди так и не дали точного определения одному из самых ключевых процессов. Они называют его «рождение». При этом «рождаться» этимологически означает «прорастать». Но люди ведь не растения, верно?
— Не растения… — пробормотал я, с трудом улавливая смысл слов.
— Люди не прорастают — они инициируются, — ультимативно закончил Макс".

Рождение — инициация, но и смерть — тоже инициация. Именно поэтому она не страшит:

«Инициации бояться нельзя. Это невозможно. Её никто не боится. Если основываться на моих наблюдениях, инициация — нечто столь же естественное, как желание птенца прыгнуть, чтобы взлететь».

Нечто совершенно естественное. Всего лишь изменение состояния. Или переход в другое качество, — но какой важный переход! Ведь с «грузом» осуществить его невозможно. Именно поэтому, по наблюдениям МАКСа, люди всё чаще не спешат шагнуть за эту черту — мешкают, мечутся, стремятся загладить вину.

«— Согласно наблюдениям, — ответил Макс, — незавершённые эмоциональные конструкции чаще всего становятся препятствием к инициации и продолжают удерживать психоэнергетическую активность».

Герою необходимо, вновь следуя терминологии психотерапевта, «завершить гештальт», договориться с собственной душой, чтобы она простила. Ведь мама больше не может прощать или не прощать. Её нет. Важно простить себя самому.

И это происходит — после того, как герой осознаёт случившееся и раскаивается. Но прежде он произносит слова любви. Ведь без любви не может быть и прощения. Именно пробуждение забытой, зажатой в очерствевшем сердце любви даёт герою уверенность: мама простит его.

И кот простит.

И Бог простит.

Сделай паузу, съешь хот-дог

«Эпоха огненной собаки» — новый рассказ Игоря Озерского, писателя-фантаста с узнаваемым почерком — это очередное переосмысление автором конечности бытия и смысла жизни. Данное произведение не ограничивается «частным сектором» — оно служит реквиемом не отдельной человеческой жизни, а целой эпохе. Эпохе, которая давно ушла в небытие, сменилась новой — грохочущей, скоростной, неуютной. Только мы этого ещё не заметили — или пока что не осознали, — отсюда столько безадресных вопросов, не имеющих ответов.

«В детстве я слышал от родителей, что с возрастом у каждого возникает ощущение, будто время, начинает идти быстрее. (…) Наша эпоха быстрее других, и это доказать нетрудно», — говорит лирический герой.

И это правда — не только у автора или его героя присутствует такое ощущение. Убыстрилось всё: научно-технический прогресс, средний день среднего человека… Даже в литературных произведениях время идёт быстрее, чем в романах 100-летней давности. Рассказ начинается с бега — герой бежит в потоке множества других, неизвестных (или неблизких) ему людей рассказа, а вместе с ним — многие незнакомые ему люди — бегут. Мчатся вперёд, не осознавая цели своего бега, перепрыгивая через кочки… Многие падают, кое-кто даже разбивается, другие же «встают, отряхиваются и бегут дальше». Как и в жизни — одни способны встать после падения, отряхнуться и продолжать свой путь, для других падение становится фатальным.

Главный герой, от лица которого ведётся рассказ, не упал ни разу, а почувствовав усталость, случайно остановился на перепутье, где вступил в диалог (хотя на 9/10 монолог) с «Коробейником», продавцом хот-догов.

Странный Коробейник, в котором герой подозревает ментальное расстройство, а читатель склонен заподозрить демоническое начало, слушает, не перебивая. Герой ведёт пространный, но очень важный монолог, в котором раскрывается и суть нашего времени, и подоплека происходящего.

Дело, оказывается, «…не в том, отстаёт кто-то или обгоняет, да и есть ли вообще какое-то соревнование. Чаще всего мы ничего этого не знаем. Когда бежишь, чего по сторонам смотреть? А потом начинается гонка. И в первую очередь с самим собой. Или со своими проекциями, о них мы ещё поговорим. И все хотят добежать. Даже, более того, хотят доказать, что добежать могут!».

Все бегут, все хотят доказать — и герой вместе со всеми бежит и доказывает. Этот бег, кажущийся на первый взгляд, бессмысленным, самоценен, потому что:

«…Останавливаться нельзя. Ведь если замрёшь — врежутся, собьют, затопчут. Или, ещё хуже, забудут…».

Самое страшное для человека — это забвение. Именно поэтому люди испокон веков хранят память о своих ушедших…

Однако время убыстряется, а созидательная функция — нет.

«В тридцать два Александр Македонский завоевал мир, по крайней мере ту часть, что входила в его представление о мире. В тридцать семь Пушкин оставил нам восемьсот двадцать шесть произведений. А мы все мчимся и пытаемся догнать их, или хотя бы тех, кто рядом, или самих себя — только всё это ускользает. Как соринки в воде…».

И это правда. Если говорить буквально (понятно, смысл у автора зарыт гораздо глубже), — в нашу эпоху гаджетов столько драгоценного времени, оторванного от жизни, тратится на соцсети и прочую мишуру!

Вопрос стремительности — и при этом сниженной созидательности жизни поднимается автором. Проблематика одиночества человека, выбора своей дороги на перепутье, свободы на грани неопределенности (автор сравнивает её со сторожевым псом, «оказавшимся за воротами и не понимающим, что ему охранять дальше»), любви в контексте современности, экологических катаклизмов, грядущего уничтожения мира… Вопросы сыплются один за другим, ответов же не находится; коробейник пока безмолвно слушает.

«Ускоряющаяся эпоха» не даёт возможности человеку поразмыслить о ней. Лирический герой упоминает и об этом: даже поэзия и проза стали «исповедальными» — писатель занят только собой, своими мыслями и переживаниями, до эпохи же с её характерными чертами ему нет дела… Безостановочно бегущий, центрированный на себе человек напоминает ЛГ горящую собаку, ныряющую в бурлящий поток.

По тексту, словно невзначай, разбросаны россыпи жемчужин истиной мудрости. Например: «Анекдот — это форма социального принятия».

Автор — зрелый философ — уже давно не задаётся вопросами, которые мучают его героя, поскольку понял: ответов не существует. Понимает ли эпоха сама себя, раз мы уже даже не пытаемся понять её? Отчего умирает язык?

Ни автор, ни рассказчик, ни демонический Коробейник не дают ответов на основные вопросы. Что символизируют хот-доги, поначалу тоже не совсем понятно, даже при подсказке, которую даёт название рассказа. Но постепенно сочетание бытового, будничного (ведь что может быть более будничным и банальным, чем хот-доги?) и метафизического добивается своей цели — мы видим, как обычно в рассказах Озёрского, абсурдную, потустороннюю и в то же время осязаемо-реалистичную, немного жутковатую картинку.

«Любовь. Успех. Смерть», — читаем надпись, сделанную на латыни и украшающую камень. Три слова, определяющие систему ценностей человека современности. Камень для выбора своей участи…

Достоинства рассказа — его глубина и философская подоплёка. Этот рассказ напоминает нерасшифрованный ребус, к которому хочется возвращаться. И, думаю, я его ещё перечитаю.

К недостаткам текста я бы отнесла излишне долгие монологи, а ещё, пожалуй, то, что только «умные» способны оценить духовный мир ЛГ рассказа, понять глубину его переживаний и проникнуть в суть размышлений. Этот рассказ не рассчитан на массового или юного читателя. Мне он «зашёл», потому что у меня в голове в последние годы прокручивается примерно то же, что и у ЛГ, — и если я о чём-то всерьёз сожалею, так это о том, что у меня нет такого терпеливого и беспристрастного слушателя-«Коробейника», с хот-догами или без.