Рассказы Игоря Озерского «Пауки-боги» и «Место», несмотря на их внешнюю несхожесть — тематическую, внутрижанровую, стилистическую — образуют своеобразную любопытную «железнодорожную» дилогию об экзистенциальном выборе и выходе из тупика человеческого существования.

«Пауки-боги» — текст скорее постмодернистский, игровой. Неслучайно в первых главах подчеркивается желание рассказчика конструировать из жизни истории — и смешивать их с реальностью. Автор напрямую вторгается в собственное повествование. Поначалу даже кажется, что речь пойдёт исключительно об эскапизме. Или о знаменитом споре о роли (и смерти) творца в современном искусстве. Но позже оказывается, что речь в рассказе не об этом. Совсем не об этом.

Ты когда-нибудь убивал паука? Герой убивал, но в его «деле» множество смягчающих обстоятельств. Убивал, но единожды, да ещё и в детстве. И не ради праздного произвола, но по настоятельной просьбе подружки. Безо всякого желания, вопреки ему. Да и вообще — кажется, тот паук вообще остался жив (но это не точно).

Однако этого достаточно: герой виновен. Априори. Как и все мы: ты ведь тоже когда-нибудь убивал паука? Мы все виновны — мы жили, мы люди. Дамоклов меч экзистенции висит над нашими головами, и тысячи мохнатых лап уже готовы рвать нас на части за нашу первозданную неидеальность. И вопрос личного выбора будто бы поначалу поднимается, но потом мы понимаем — никакого выбора, кажется, нет. Что, собственно, в финале и проговаривается прямым текстом.

Но это дымовая завеса, увод читателя в сторону, ложный ход. Выход есть, и рассказ, при всей его внешней безнадёге, оптимистичен. Во-первых, в финале повествователь проговаривает: да, я виновен, но у меня ещё есть время. И добавляет удивительное: «Столько времени, сколько я захочу». Здесь считывается не только принятие трагизма человеческого бытия или фатализм, но и готовность к борьбе. Ты здесь не марионетка, не Посторонний, говорит герой. Ты сотворец этой реальности.

Что делать? См. начало рассказа. Меняй, конструируй, пробуй, твори. Даже если, возможно, эту неприятную реальность с априорной виной (иными словами — с коллективной ответственностью) тоже создал именно ты, это не последняя попытка. Время действительно ещё есть.

Но что, если эта возможность бесконечно переиграть реальность кажется не даром, а проклятием? А вдруг, сколько не живи и не твори, ничего не изменится — и вокруг всегда будут только ночь и ледяная рябь канала (ну или велика вероятность, что поезд на эту станцию не придёт никогда)? Стоицизм творца — это хорошо, но как обычному человеку порой не впасть в отчаяние от безысходной неизвестности?

На эти вопросы пробует ответить второй рассказ дилогии Озерского, «Место». Это сновидческая притча, написанная к тому же в форме закавыченного монолога одного из героев.

Люди ждут поезда на обледенелой станции, однако придёт он или нет, остаётся неизвестным. Будто этого мало: герой-рассказчик с каким-то кафкианским мазохизмом расписывает другому герою, случайному молчаливому собеседнику, препоны на пути к выходу из этой и так, мягко говоря, не самой приятной ситуации. И билетов у молчаливого собеседника нет, и часов тоже. И всесильный Дежурный (снова кафкианство) едва ли пропустит бедолагу, даже если поезд всё-таки придёт…

Рассказчик обжил Место, и в его репликах даже прослеживается некоторое самодовольство. А само Место — это конкретика, точка (как противоположность бесконечности, пространству). Из точки не видно ничего, кроме самой точки. Но наша геометрия сложнее евклидовой — и последнюю, оказывается, можно просто преодолеть, покинуть, что становится для рассказчика натуральным шоком. И завершается рассказ уже не кафкианской безысходностью, но возможностью побега, реализованного нежелания принимать правила игры. Плевать, придёт Жёлтая стрела или нет — станцию можно покинуть. И уж тем более плевать на реакцию болтливого самодовольного случайного собеседника:

Погодите! Куда Вы! Куда!!! Я же просил предупредить меня! Остановитесь!!! Нет! Дежурный!!! Дежурный! Человек уходит!

Таким образом, два рассказа Игоря Озерского при всей их несхожести описывают два вероятных выхода из тупика безысходности бытия. Или даже три. Можно пересотворить существующую реальность. Можно просто не принять её и уйти. Наконец, можно осознать вину перед пауками и смириться или вечно ждать поезда — если вдуматься, тоже выход, и очень даже распространенный. В конце концов, к рассказчику из «Места» подсаживается новая собеседница — кто знает, может, его убедительная аргументация на неё и подействует. Все мы разные. Ясно одно — для человека возможны и борьба, и эскапизм, и фатализм.

Выбирайте. Время ещё есть. Всегда есть.

Посмертие, которое можно потрогать

Сюжет небольшого текста лауреата премии «Гипертекст» Игоря Озерского пересказать одновременно и просто, и сложно. Итак, про что «Дети пустыни»?

Есть умерший мальчик. И есть его — или не совсем его, мы этого так и не узнаем — посмертное, второе бытие, в котором герою приходится бегать по пустыне, сражаться с гиенами не на жизнь, а насмерть и путаться в бесчисленных миражах и грёзах. Вот, казалось бы, и вся фабула. Но и там, и сям по тексту разбросаны лакуны и умолчания, которые читателю приходится заполнять самому.

Например, остаётся только догадываться, кто такой волкособ, пустынный хранитель и спутник героя. Альтер-эго повествователя, мираж, ангел — или аватар его матери («Ты — это я», — сказала она мне как-то")? Герой повзрослел уже в пустыне — или попал в неё уже взрослым? Кто, помимо героя, есть здесь ещё — из людей? Озёрский разбрасывает по тексту вопросы — и принципиально не даёт на них ответов, предлагая читателю разрешать их самостоятельно. Или не разрешать — и воспринимать текст со всеми недосказанностями. Как лирику, как поэзию, как песнь горячего ветра.

Теперь о заложенных в текст смыслах. Точнее, о некоторых из них. О чём «Дети пустыни»?

Во-первых, горький посыл рассказа заключается в том, что настоящей свободы выбора у человека нет ни на земле, ни выше. Нигде. В этом смысле рассказ насквозь пропитан фатализмом. Герой сетует на то, что не выбирал подобной судьбы — умереть в детстве. Рассуждает (на примере невкусной каши, которой кормят едва ли не всякого ребёнка — впрочем, о каше мы ещё поговорим) о том, что «родители хотят, чтобы дети исполняли их желания». Но и такого посмертия он ведь тоже не выбирал — а как же хвалёная свобода воли? Когда же она проявится-то наконец? Даже пустынный зверь «абсолютно точно знает, куда ему нужно попасть» — но куда податься человеку? А может, он и сейчас ребёнок, потому и не может ничего решать — но кто на этот раз всё решает за него, какие родители?

А во-вторых, в текст заложена мысль о том, что телесность — одновременно и опасность, и тот якорь, который не даёт нам провалиться в самое настоящее небытие, в чёрную дыру пустоты.

Судите сами. Двоемирие посмертного бытия главного героя вроде бы амбивалентно — то ли реальность, то ли бесплотное видение. Но детали и подробности этого постсуществования подчёркнуто физиологичны. Герой изнывает от жары и жажды так, что это ощущение передаётся даже читателю. Он носит тёмные очки, чтобы солнце не обжигало ему глаза. Чует запах звериной шерсти. Слышит вой гиен. Ощущает боль от укусов хищников. Словом, все пять чувств — при нём.

Можно было бы предположить, что перед нами либо прямое перерождение героя в другое время и в другом месте, либо некая параллельная вселенная, которые сейчас так популярны в мировой поп-культуре. То есть — снова жизнь в прямом смысле физическая. Однако при этом автор отчего-то подчёркивает вероятную ирреальность происходящего. А в финале проговаривается напрямую: «В пустыне увидеть можно многое, но, к сожалению, сложно сказать, что из этого существует на самом деле, а что нет». Но почему?

Получается, что человек, развиваясь, зачем-то часто начинает бороться с приземлённым, телесным. Сознательно или неосознанно. Разброс велик — от духовных практик до какого-нибудь вегетарианства. Или до детского отказа от пресловутой невкусной каши. Собственно, герой и гибнет в первый раз от символически земного — давится во сне жевательной резинкой, современным аналогом той самой классической каши, что обязательно встанет в горле комом у любого ребёнка. Герой прямо и упоминает, что читал книгу, где взрослые, ссылаясь на свой тяжелый жизненный опыт, пичкали какого-то несчастного мальчика злополучной кашей насильно: такой вот ритуал посвящения в несчастливую и суровую безблагодатность. Что это за книга, остаётся неизвестным. Это не «Тайное становится явным» Драгунского, где дошколёнок, кстати говоря, избавляется от нелюбимого кушанья самым радикальным способом. И не «Мишкина каша», где герои-школьники кашу случайно сжигают (может, это их хранит подсознание?). Но образ один и тот же: физическое при жизни=необходимость=опасность.

Но возможно, по Озерскому, человек при жизни всеми силами избегает физического как бы про запас, компенисуруя жизнь будущую. Такой вот парадокс. Потому что за жизнью отрешённая бестелесность будет не нужна — её и так там, видимо, предостаточно. И потому рай или ад, посмертие, всякая другая жизнь обязаны быть хоть чуточку физиологичными — иначе просто сойдёшь с ума. Отсюда гурии, мясо вепря Сехримнира, сражения с гиенами, возможность встречи с узнаваемыми близкими — или хотя бы воспоминания о них, земных. И главное — сомнения в нереальности происходящего. А вдруг это тоже жизнь? Ибо иначе это уже не посмертие, но пустота, ничто, понимание которого нам не вместить.

Впрочем, и незачем.