Отзыв на новую подборку рассказов Игоря Озерского, кажется, я вправе начать с не очень, возможно, скромного замечания — которое выглядит логичным.

В рецензии «Я так не вижу» на подборку рассказов 2020 года я писала о том, что тогдашняя проза автора была сложна для восприятия «непосвященными», и заканчивала свой отклик такой рекомендацией:

«Поэтому и я не стану спорить с тем, что и как видит Игорь Озерский, но позволю себе высказать идею: почему бы нашему автору не попробовать себя в фантастике, пусть даже и философской, но оформленной согласно канонам жанра? Хотя бы ради эксперимента? На мой взгляд, у него для этого достаточно предпосылок».

Мне представляется, что Игорь Озерский последовал моему совету и попробовал написать тексты фантастические, но менее абстрактные и с «прозреваемыми» сюжетами. По крайней мере, два таких произведения в его творчестве точно возникли. Это доставило мне двойное удовольствие. Во-первых, приятно, когда твои слова не пропускают мимо ушей; во-вторых, эти рассказы просто было интереснее читать.

Речь о том, что автор полностью «сменил кожу», не идет (этого от него никто и не требовал). Рассказы по-прежнему философские и наполненные «размышлизмами». Возьмем первый в подборке текст «Пауки-Боги». В нем есть очень «озёрские» фрагменты: «Мир окутан саваном смерти, и все мы прекрасно знаем, что жизнь происходит здесь и сейчас, но мысленно пребываем то в прошлом, то в будущем, и крайне редко — в настоящем». Во многом писатель по-прежнему апеллирует к вещам, понятным лишь ему: «Время скоротечно. И, как сказал мой любимый писатель, — это аксиома». Простите, я так и не догадалась, о каком авторе речь, да ведь и фраза в таком виде — не более чем констатация факта, а не внятная аллюзия. И да, чтобы додуматься до такого вывода, не надо и быть писателем… Но это уже детали. А главное, что в новых текстах Озёрского подобные формулировки уже не являются самоцелью (что меня смущало в прежней подборке), а работают на действие и в итоге на художественность.

Вместе с рассуждениями в «Пауках…» есть история, а также очевидный и гуманистический смысл, хорошо укладывающийся в современную повестку экологии и зоозащиты. Герой рассказа сразу после мимолетной «встречи» с паучком на окне движущегося поезда попадает в крушение и оказывается в паучьем чистилище, где гигантские пауки-сортировщики «сортируют» людей по ответу на один-единственный вопрос: — Ты когда-нибудь убивал паука?

У пауков есть собственный ад (как я поняла, это обычно пожирание тех, кто паука убивал) и рай, которого герой-рассказчик не видит, но на который надеется. Судя по этому рассказу, Озерский сделал заметные шаги на пути к «сторителлингу». Буквально этот термин означает «рассказывание историй», но относится не к литературе, а к продвижению товаров, услуг или неких правил: инструмент маркетинга, помогающий доносить до аудитории идею и ценности продукта или бренда через истории. В данном случае Озерский доносит до нас путем сторителлинга ценность жизни каждого живого существа во Вселенной. Здесь он не оригинален. При чтении мне все время вспоминался коротенький рассказ М. Веллера «Паук», где мальчик на протяжении странички мучительно убивает членистоногого. Кончается эта хроника мощным описанием чувств мальчишки: «Долго не сводил глаз с незаметного шарика между травинок, взрослея. Его трясло. Он чувствовал себя ничтожеством». Не то чтобы я сравнивала эти два рассказа — просто нельзя не фиксировать имеющиеся в литературе и живо напрашивающиеся параллели.

Однако в рассказе Озерского, помимо этого лежащего на поверхности социально значимого смысла, есть и подсмыслы. Думаю, ради них текст в большей степени и писался. Один из подспудных смыслов — то, что за пустяковыми бытовыми проступками может прийти страшное воздаяние. Убить паука — что может быть проще, естественнее?.. Они же, на беду свою, действительно уродливы и пугают женщин. Что и произошло в рассказе. Герой помнит миг, когда убил паука по требованию девочки, подружки детства. Как человек, страдающий арахнофобией, я эту девочку прекрасно понимаю. Но из давнего небольшого эпизода автор выводит большую нравственную дилемму. Приведенная тоже на паучий суд девочка отрицала, что когда-либо убивала паука, запросто предав своего «спасителя». Что произошло с нею на глазах рассказчика, не вполне ясно ему, а с ним и читателям — её зарыли в землю, паук утверждал «Рай внизу», но стоит ли верить членистоногим, наделенным даром чувствовать ложь, на чем сделан акцент?.. Рассказчик не поверил, и мы тоже. Здесь паучок становится символом нравственного выбора — у этого приема тоже есть литературный прообраз, бессмертная «Паутинка» Акутагавы, а так как она перефразирует Достоевского, то значит, и Федор Михайлович неподалеку. И еще один подсмысл рассказа — муки выбора собственной участи. Как пишет Озерский: «Выбора нет. Любые действия порождают последствия, а вернуться в прошлое невозможно. Вот моя судьба. Преступление и следующее за ним наказание». Его персонаж выбирает бесконечно тянуть время. Тоже вариант художественной концепции.

В обоих рассказах Озерского из новой подборки есть метафора поезда. Но если в «Пауках-богах» она дана «впроброс» и быстро ушла из действия, то в рассказе «Место» поезд, можно сказать, главный герой истории, не менее важный, чем тот безымянный персонаж, чьим монологом текст и является. Некто сидит в очень странном месте, напоминающем вокзал, но с различными «отклонениями от нормы», и рассказывает читателям, что он там видит. Главное событие — ожидание поезда, который, как несложно догадаться, не приходит никогда. Этот рассказ живо напоминает две культовые пьесы — абсурдистскую «В ожидании Годо» Беккета (так как Годо не приходит, точно этот самый поезд) и притчевую «За закрытыми дверями» Сартра. В этой последней пьесе описано тоже чистилище — становящееся адом. Так же, как у Озёрского и в «Пауках», и здесь. Но во втором рассказе чистилище лишено всяких триллерных элементов — что не делает его менее страшным. Зато по вокзалу изредка пробегает очень занятый Дежурный, который не разговаривает с обитателями зала ожидания и не отвечает на их молящие вопросы, когда придет поезд. Практически «реинкарнация» Коридорного у Сартра. Самый жестокий ад, утверждал французский философ — необратимость сделанного в жизни выбора, совершенного поступка, и вечное пребывание в одном и том же месте и с одними и теми же людьми — напоминанием о человеческой порочности. Что-то подобное прописывает и Озерский. И тоже задается вопросами возможности действия: «И зависит всё не от начальника поезда, и даже не от проводника, и не от Дежурного, а от того готовы ли мы сами пустить себя в поезд. Позволить себе войти в него. Кто знает, может и поезд всего один, и движется он в одном направлении. Путей-то здесь, я смотрю, немного. Если не сказать обратного…». Но этот персонаж вот именно задается вопросами, а не пытается действовать. Тогда как исчезающие рядом с ним из зала ожидания люди, как мы можем догадываться, предприняли какое-то движение души, почему-то ли попали в поезд, то ли дематериализовались окончательно — но в любом случае что-то изменили для себя. Рассказчик же на это не способен — грехи не пускают: «А грехи… Грехи, к сожалению, не лежат в чемоданах. Грехи — не более чем те ошибки, которые мы сами себе не можем простить». По-видимому, он не может простить себе очень многого.

Наличие литературных прообразов я упоминаю не для того, чтобы «снизить» самоценность текстов Озерского. Сейчас написано уже все, и невозможно не вступить в перекличку с кем-то из авторов прошлого, тем более, когда в прозе ставятся глобальные вопросы бытия. Может быть, в этом есть некая вторичность. Но я склонна не считать её большим грехом. Тем более, что философские категории в художественной прозе каждый автор раскрывает по-своему — и Озёрский не исключение.

Подводя итоги: на мой взгляд, автор показал рост относительно своих прежних известных мне вещей. Он стал писать о людях, для людей, обращаясь к людям. Слог, в который облечены его нынешние мысли, соответствует теме (стилистических замечаний у меня практически нет) — и вместе с тем читается уже не как каббала, а как любопытная и пробуждающая эмоции история с отчетливым посылом. По мне, это важный сдвиг в авторской динамике Игоря Озерского.

О рассказах Игоря Озёрского я пишу уже в третий раз. Это дает право апеллировать не только к новым прозаическим подборкам автора, но и к моим отзывам на его тексты. Напомню, первый отзыв появился в 2020 году, второй — ровно три года спустя. За этот срок автор проделал большой путь творческого развития, который я восприняла позитивно: «Мне представляется, что Игорь Озерский последовал моему совету и попробовал написать тексты фантастические, но менее абстрактные и с „прозреваемыми“ сюжетами. <…> Автор показал рост относительно своих прежних известных мне вещей. Он стал писать о людях, для людей, обращаясь к людям. Слог, в который облечены его нынешние мысли, соответствует теме… и вместе с тем читается уже не как каббала, а как любопытная и пробуждающая эмоции история с отчетливым посылом». Так говорилось во второй рецензии. К обеим предшествующим подборкам я еще вернусь ближе к финалу. А пока — о самых «свежих» для меня произведениях автора. Сразу надо отметить, что оба они написаны от первого лица (Озерскому такая подача вообще свойственна), и это неслучайно. О данном авторском приеме тоже скажу позже.

Длинный рассказ «Ковчег-1» — очередная версия колонизации Марса землянами. Не могу судить, типична ли эта тема для Озёрского, я у него встречаюсь с подобным впервые. Но для литературы она едва ли не «общее место» со времен «нашей» «Аэлиты» и «тамошних» «Марсианских хроник». То, что Озёрский поднимает её в начале XXI века, очень заметно по конкретным деталям, которыми насыщен текст. История основана на многих сегодняшних реалиях. В космическую экспедицию снаряжены осужденные, обитатели земных тюрем — это главный сюжетный ход, «ведущий» весь рассказ. Всем нам известны примеры, когда заключенным обещают прощение в случае, если они присоединятся к реализации некоей сверхзадачи. У Озёрского это — участие в экспедиции космического корабля «Ковчег-1», летящего на Марс в целях колонизации «красной планеты». Узникам понятное, но тяжелое наказание фактически заменили на неизвестность в космосе: «Нам обещали освобождение в обмен на участие в космической экспедиции, а по итогу упрятали в тюрьму ещё более строгого режима». Точнее, неизвестно будущее только для самих колонизаторов, а в программе, управляющей гигантским кораблем-домом, все заранее ведомо и ею же просчитано. Их ждет гибель. Но люди открывают сей факт для себя, во-первых, не все, во-вторых, лишь на самых последних страницах. В принципе, в этом есть как житейская, так и художественная логика.

Другие приметы времени, обыгранные писателем — это главные страхи современного человека: нанотехнологии, электронный мозг, куар-коды, встроенные в тела, постоянное считывание личной информации, использование людей в соответствии с этими данными… Это тоже вполне «здравомысляще» и писательски «зрело», если можно так выразиться. Как и ощущения главного героя-рассказчика, оказавшегося среди людей, но в полной намеренно созданной изоляции: «Створки пропускают меня, и я оказываюсь внутри металлической полусферы, стены которой сплошь усеяны абсолютно одинаковыми дверьми. Их очень много. Никогда нельзя понять, в которую из них ты заходил, а из которой вышел обратно. Мы смотрим на электрические лампы. Они моргают и указывают нам путь, а мы тихо и безропотно следуем их немым указаниям. Иногда мне кажется, что мы лишь призраки, населяющие этот космический ковчег». На протяжении большей части повествования психология героя передана убедительно, не вызывая вопросов у читателя и критика. Поэтому в целом рассказ о ковчеге мне кажется состоявшимся. Автор видит именно так, и строит историю таким образом, что с ним невозможно спорить: в его описании корабля и полета все продумано и прочувствовано.

Кульминацией становится нравственный выбор, который совершает герой — и вот тут вопросы возникают. Во-первых, не совсем внятно изложено, что, собственно, предстоит, и в чем предназначение героя. «Сложность данной программы состоит в том, что космический аппарат ни при каких условиях не должен вернуться на Землю. И сам ковчег, и его пассажиры могут занести на планету новые вирусы. Основная задача экипажа состоит в расстановке ядерных зарядов и биологического оружия в строго определённом радиусе. После этого надлежит незамедлительно запустить алгоритм уничтожения. Программа „Ковчег-1“ включает в себя несколько сотен экспедиций, пока большая часть Марса не будет очищена от вирусов». Следующая экспедиция уже формируется. Из голографического сообщения фокальный герой узнает, что его возлюбленная записалась в её ряды. Какое-то время он даже радуется грядущей встрече с Бо на Марсе… Но, выяснив, что все члены всех экспедиций — смертники, он хочет спасти Бо. И электронный мозг предоставляет ему такой шанс: «- Точный состав участников следующей экспедиции „Ковчег-1“ ещё не определён, — сообщают динамики. — Он зависит от результата текущей миссии. Бо будет отстранена от полета, если настоящая экспедиция завершится успешно». Но что же произойдет, если рассказчик нажмет единственную кнопку на пульте?.. Один взрыв уничтожит все, что рассчитано для сотен «Ковчегов», и не понадобится запускать следующий?.. Или девушку просто отстранят от полета, если её возлюбленный уничтожит себя и все «население» корабля?.. Он «впроброс» сообщает, что отбывает пожизненный срок за убийство. Его преступление было настолько тяжким? Или ему доверили убийство, так как это «не впервой»?.. Тут или противоречие, или невнятность, и, кажется, я поняла ее корень.

Здесь не хватает, скорее всего, личной истории рассказчика — а ведь он центральный персонаж!.. В пункте, где он признался, что сидит пожизненно за убийство, у меня сложилось ощущение, что мужчина убил именно Бо, а сейчас ему видится не голограмма, а её призрак. Но догадка не нашла однозначного подтверждения в развитии событий: если герой готов уничтожить себя и остальных, чтобы Бо не попала на Марс, значит, он жива, и её жизнь ему очень дорога?.. В общем, в плане психологизма в конце видится некая недоработка. С другой стороны, можно перестроить оптику чтения так, чтобы в фокусе оказался полет, ничем не отличающий от тюрьмы, «одиночество в толпе», бессудное распоряжение людьми, которое ведут машины, картина «электронного Апокалипсиса», проекция будущего в виде антиутопии… Тогда личная и эмоциональная линии отойдут на второй план.

Не могу не добавить два стилистических замечания. «Он ускользнул от меня, как бабочка сквозь решетку автомобильного радиатора», — очень странный образ. И неловко звучит фраза: «Не плачь, родная, — думаю я, — ты достаточно уже это делала». В мыслях совершенно естественно сказать: «Ты достаточно уже плакала», — не отягощая. Но, несмотря на сложности в финале и на «придирки» к некоторым словам, «Ковчег-1» мне, скорее, понравился.

«Дети пустыни» вызвали иное впечатление. Это, пожалуй, не рассказ, а притча, сплошная метафора «человека в пустыне» как «человека умершего», вариации на тему посмертного существования (что тоже характерно для Озёрского). Рассказ, фактически, без зачина и без исхода, представляющий собою в плане событий описание одной ночи и рассвета, проведенного героем-рассказчиком в пустыне, а в плане идей — его рассуждения о том, что есть мир. С них начинается повествование: «Говорят, у мира не существует края, может, это и вправду так. И чем дольше я бегу, тем больше убеждаюсь в этом. Здесь, в пустыне, возникает ощущение, будто ей никогда не будет конца. И, пока мы верим в это, всё так и есть. Однажды меня сравнили с чёрной дырой, а потом я узнал, что чёрные дыры — это мёртвые звёзды, одна из которых — центр нашей Галактики. Выходит, что в эпицентре всего находится смерть, а миры вращаются вокруг неё, как и сейчас пустыня вращается вокруг меня». Ими же заканчивается: «Просто боюсь, что, когда протяну руку, пальцы найдут лишь воздух. Ведь в пустыне увидеть можно многое, но, к сожалению, сложно сказать, что из этого существует на самом деле, а что нет». То есть точка поставлена, а ясности нет.

Согласно «исходным данным», герой оказался в пустыне потому, что пробегает некий марафон. Что это — экстремальная забава? состязание с драгоценным призом? или способ самореализации? Он не проливает свет на цель и смысл марафона принципиально, хотя намеренно вплетает в свой монолог воспоминание: «Перед стартом некто меня спросил: — Зачем вы бежите? Куда-то или от чего-то? Или, быть может, к кому-то или от кого-то?». Но вместо ответа герой заводит софистику о наречиях, об Эйнштейне, затем чует опасность — и повествование уходит очень далеко от вопроса, который весьма важен для его композиции и смысла. Автор подчеркивает, что его персонаж сам не знает ответа. Почему? Потому, что растерян и деморализован, или потому, что рассказ стоит читать не в «бытовой» и «материальной» плоскости? Склоняюсь ко второму варианту.

О рассказчике нам известно очень мало — обрывок его детской памяти о том, как он, возможно, уже один раз погиб, подавившись в детстве жвачкой (но это неточно) и осознаваемый им факт смерти его жены. Тут, в отличие от «Ковчега-1″, отсутствие личной истории рассказчика повествованию вредит. Во-первых, пока герой такой, как прописан, по сути, чистый символ, ему невозможно сочувствовать, даже когда он встречает волкособа (в этой реальности — самого страшного зверя пустыни), или его терзают гиены. Во-вторых, герой часто намекает на то, что он уже не в мире живых. Один из намеков связан со жвачкой, другой — с покойной женой. „Ты — это я“, — сказала она мне как-то. Но тогда было сложно в полной мере понять значение этих слов. Теперь же всё ясно: любить человека, как любишь себя самого. И, когда её не стало, не стало и меня. Только вот очередной парадокс: меня не стало, но я всё ещё здесь». Понимать ли это буквально или фигурально? Вопрос без ответа, типичный для Озёрского.

Допустим, что рассказчик действительно не жив. В массовом сознании посмертное бытие строится на противопоставлении ада и рая. Читателю хочется понять, где герой, в аду или в раю? Что он совершил прежде, чем оказался в пустыне? Если бы мы знали его «предысторию», могли бы сообразить — но мы знаем лишь то, что персонаж много и бесплодно размышляет. Это и есть его грех? Или это следствие греха?.. Путь по пустыне описан как тяжелый, изнуряющий (было бы странно, изобрази его автор как-то иначе) — значит, она преисподняя? Но волкособ не трогает путника, наоборот, защищает его от гиен, не дает ему погибнуть… Кстати, есть некая туманность в описании битвы с гиенами. «Ещё одна гиена падает замертво, но это стоило нам с волкособом одной его лапы и моей ноги». Что случилось с ногой человека? Откушена?.. Ужасно, но, коли так, почему через несколько предложений говорится: «Ноги меня не держат, и я продолжаю сидеть». Если одна конечность утрачена, то почему «ноги», а если нанесена серьезная, но не фатальная травма, почему бы о ней не сказать прямо?.. А если душа сражается с метафизическими гиенами, может ли она быть ранена?..

И еще один оборот смутил меня в череде опасностей пустыни: «Суровые земли порождают опасных хищников. Кактусы отпускают шипы, хвосты скорпионов наполняются ядом, а смертоносные пауки роют в песке ловушки». Как это — отпускают шипы? Может быть, выпускают?.. Или оставляют в теле прохожего?..

Может, пустыня — это чистилище (образ, излюбленный автором)? Если прибегать к самой распространенной схеме, у покойного есть заслуги, силы зла борются за его душу, силы добра им противостоят. Но из чистилища герой не видит выхода, да и не уверен в реальности окружающего. Так все же ад вечных сомнений?.. Как хотите, так и толкуйте.

Или же рассказ как раз о том, что смерть — это не путь в ад или рай, а переход в иную реальность нашего мира? Напомню, что Озёрский — автор книги «Философия смерти» 2010 года издания. Иными словами, проблематика смерти занимает его давно и серьезно. И это возвращает меня к самой первой подборке рассказов, что я прочитала у автора в 2020 году. В отзыве на них я писала: «Внутри этого дискурса довольно сложно анализировать его тексты, ибо у рецензента нет уверенности, что он говорит с писателем на равных и читает именно то, что написано или подразумевается». Рассказ «Дети пустыни» по духу и букве — точно из подборки, где правит авторское «я так вижу» (опять цитирую себя). А вот «Ковчег-1» по всем параметрам принадлежит к философской фантастике более поздней подборки.

Напоследок — о героях, выведенных от первого лица. Этот факт словно бы связывает воедино столь разные по композиции и четкости замысла рассказы. Мне показалось, что прозаик экспериментирует с «перевоплощениями». В обоих случаях он вживается в свое творение, напитывая образы собственными мыслями и чувствами. Практика достойная и, наверное, неизбежная для авторов художественной прозы. Но в одном случае «сочиненность» доминирует над мыслями, что и сообщает повествованию прочность, динамику и в конечном итоге интерес. А во втором размышления взяли верх над художественной формой. Выбор — дело читательского вкуса, но как критик я за первый подход.

Любовь и прощение

С прозаиком Игорем Озерским мы работаем в тандеме «автор — рецензент» уже так давно и так плотно, что я имею полное право сказать: его рассказ «МАКС» понравился мне больше всех, прочитанных ранее.

Дело не только в экспертном, но и в «человеческом» впечатлении (хотя эксперт — прежде всего человек; о субъективной объективности критика я писала в колонках для издания «Печорин.нет» Пустое «мы» сердечным «я…» и «Как субъекту достичь объективности?». Наши любимые книги — не обязательно литературно совершенные сочинения. Это те книги, что находят наибольший отклик в наших душах. Именно таким стал для меня рассказ Озерского «МАКС».

Любопытно, что «МАКС» — достаточно в концептуальном (особенно на фоне предыдущих творений Озерского) и художественном плане простой рассказ о прощении и отпущении грехов в современном антураже. «М.А.К.С. — Модуль Активного Кибернетического Сопровождения. Разработан компанией „ПроМакс-Плюс“ для сбора данных и их анализа», — только дань современным веяниям в искусстве, «помешавшемся» на нейросетях, ИИ, автоматизации бытовых и житейских процессов и прочих достижениях научно-технического прогресса. Ах, да — и современных киберуслуг: «Компания „ПроМакс-Плюс“ — стартап, находящийся на стадии активного привлечения инвестиций. Мы принимаем криптовалюту, банковские переводы…». Очень скоро, несмотря на криптовалюту, выясняется, что «М.А.К.С.» — остроактуальный аналог святого Петра, призванного взвесить провинности души, прежде чем пропустить (или не пропустить) ее в Царствие Небесное. В технократическом контексте этот процесс называется «анализом данных», а в пространстве любой из религий — инициацией. Это слово густо повторяется в тексте:

«— Инициация — это то, что люди называют рождением.

— Рождением? В смысле «рождением»?

— Парадокс заключается в том, что люди так и не дали точного определения одному из самых ключевых процессов. Они называют его «рождение». При этом «рождаться» этимологически означает «прорастать». Но люди ведь не растения, верно?

(…)

— Люди не прорастают — они инициируются, — ультимативно закончил Макс".

По ходу рассказа, инициацией окажется переосмысление умершим сыном, точнее, бестелесным уже рассудком («Будто я перестал существовать, и осталось одно сознание, кристальное и чистое») его отношений с раньше ушедшей в мир иной матерью. Именно поэтому, возможно, рассказ кажется стереотипным — и не относительно творчества Игоря Озерского, а относительно установившихся форм описания в литературе и публицистике материнской любви и сыновней неблагодарности. В чем-то он восходит даже к народной байке, где пьяный сын гнался за матерью с горящей головней в руках, а она причитала: «Сыночек, руки сожжешь!..». У Озерского сюжет не такой радикальный, скорее, типично урбанистический. Сын был очень привязан к маме в раннем детстве:

«Мама. Та, какой я ее почти не помню. Молодое красивое лицо. Она держит меня на руках и покачивается. Чувствую, как руки крепко сжимают тело. Мама вглядывается в меня и улыбается».

Ощущал ее поддержку в школе:

«Я возвращаюсь из школы. Первым делом дома прячу дневник, но мама его находит. В нем красными чернилами замечание от учителя. Я жду, что мама станет меня ругать, но вместо этого она садится рядом и мы оба молчим».

Но, взрослея, постепенно отдалился от матери: стал приходить пьяным, «зависать» в компаниях, потом и вовсе уехал на учебу в другой город. Она сначала завела себе от одиночества черного кота Бегемота, назвав его не столько в честь булгаковского персонажа (это опосредованно), сколько в честь детской плюшевой игрушки сына. В телефонных разговорах с сыном и при его редких гостеваниях мама рассказывала больше о коте, чем о себе. А затем так и умерла в разлуке со своим любимым мальчиком. Разлука была вызвана не обстоятельствами непреодолимой силы, а лишь равнодушием сына и более интересными делами. Похоронив маму, он настолько спешил избавиться от какой-либо ответственности перед ней, что усыпил кота Бегемота (мать просила позаботиться о нем, но пристроить не получилось, а самому животное было не нужно). Все эти эпизоды МАКС помогает вспомнить душе усопшего, а затем имитирует «встречу» матери и ребенка на кладбище:

«— Я люблю тебя, мама.

(…)

— Я тоже тебя люблю, — ответила мама.

— Любишь?

— Конечно, люблю…

— Но я же…

Что-то ледяное коснулось сердца.

— Ты простишь меня?

— Чтобы ни произошло… Всегда".

И после этого диалога умерший оказывается готов идти за МАКСом.

Как видим, текст прямолинейный, почти безыскусный. Что не мешает ему оставаться самым трогательным из того, что я читала у Озерского. В сцене прощения на кладбище слезы на глаза наворачиваются. Пока это наиболее внятный и сентиментальный рассказ прозаика из мне известных.

При этом рассказу свойственны многие характерные черты прозы Озерского. Тут уместно вернуться к более ранним моим рецензиям и найти отчетливые переклички. Например, в отзыве «Метафоры чистилища» я утверждала: «Рассказчик же на это не способен — грехи не пускают: „А грехи… Грехи, к сожалению, не лежат в чемоданах. Грехи — не более чем те ошибки, которые мы сами себе не можем простить“. По-видимому, он не может простить себе очень многого». Безусловно, тема греха для нашего автора — лейтмотив. А в рецензии «От замысла к воплощению» есть пассаж: «Напоследок — о героях, выведенных от первого лица. Этот факт словно бы связывает воедино столь разные по композиции и четкости замысла рассказы. Мне показалось, что прозаик экспериментирует с „перевоплощениями“. В обоих случаях он вживается в свое творение, напитывая образы собственными мыслями и чувствами». Озерский действительно любит излагать свои мысли от первого лица, то есть прием перевоплощения прочно взят им на вооружение. Где-то он был выполнен лучше, где-то менее удачно, в «МАКСе» — практически идеально. Только от первого лица можно вспомнить и «пережить» заново общение с покойной мамой и осмыслить свои грехи, в земной жизни казавшиеся столь естественными поступками.

К слову, на тему «возвратного» переживания земного существования, так как грехи не дают покинуть материальный мир, написано много литературных текстов. Для меня самый яркий — «Путешествие в загробный мир» Генри Филдинга. Самая объемная часть романа повествует о переселениях души (хоть в тексте рассказа этот термин и отрицается) императора Юлиана Отступника, предпочетшего христианству античный пантеон. За вероотступничество он рождался заново на Земле в самых разных сословиях, от короля до портного, от III века н.э. до XVIII века, когда был написан роман, а император, после воплощения в духовном сане, наконец, попал в Элизиум. Озерский не раздувает похождения своего героя до многих столетий, да ему это и не надо. Посыл рассказа: грех нелюбви к матери — самый страшный в мире, он непростителен. Когда сын признается матери в любви, она прощает его, и новый «Ключарь» провожает душу в рай.

Возможно, просвещенные в православии лица заметили бы, что позиция Озерского отличается от заповеданной Богом. В Евангелии четко сказано: «Да оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей». А в святоотеческих наставлениях, которые для православных чтимы наряду с Библией и Евангелием, эта мысль развивается в сторону, что никакая человеческая любовь не может быть выше любви к Богу. «Ибо насколько Ты, Спасе, превосходишь все видимое, настолько сильнее и любовь к Тебе, которая затемняет всякую человеческую любовь, отвращает от любления плотских наслаждений и скоро прогоняет все похоти», — из гимнов преподобного Симеона Нового Богослова. Да и испытание сына происходит в чистилище, еще одном излюбленном «местоположении» прозы писателя. В православном учении такого пространства не существует. Но для Озерского оно существует как изобразительный и идейный прием, а святее матери в его парадигме не бывает ничего и никого. Может, эта позиция и ошибочна с точки зрения религии, но с точки зрения художественной прозы она очень хороша, и я благодарю автора за его новый рассказ.

Собачьи бега

Удивительно мультиформатный писатель Игорь Озёрский!.. Совсем недавно я читала его рассказ «М.А.К.С.» и радовалась: «…имею полное право сказать: его рассказ „МАКС“ понравился мне больше всех, прочитанных ранее… текст прямолинейный, почти безыскусный. Что не мешает ему оставаться самым трогательным из того, что я читала у Озёрского. В сцене прощения на кладбище слёзы на глаза наворачиваются. Пока это наиболее внятный и сентиментальный рассказ прозаика из мне известных».

И вот мне приходит для разбора очередной текст писателя «Эпоха огненной собаки», который с «М.А.К.С.» роднит только повествование от первого лица. Все остальное — практически антагонизм проникновенной истории о прощении душой матери души сына. Видимо, «Эпоха огненной собаки» — из самых свежих повествований, даже позже «М.А.К.С.а» написана. При этом относительно неё на ум приходит мем: «Новое — это хорошо забытое старое». Озёрский возвращается к своим более ранним философским рассказам, где размышления важнее сюжета, а последний дислоцирован в намеренно условной реальности. Впрочем, этой реальности все же приданы некоторые узнаваемые черты:

«Помню только, как бежал. Бежал быстро, но в то же время расчётливо. Не могу сказать, что предвидел всё или, наоборот, мало что понимал, — нет. Я просто бежал и иногда оглядывался, перепрыгивал пороги, огибал кочки. Когда дорога круто устремлялась вверх, я, конечно же, бежал медленнее, а с горки — всегда быстрее, но никогда не падал, в отличие от других. Да, такое случалось часто. Люди падали, некоторые разбивались, другие вставали, отряхивались и бежали дальше. Многие, но только не я.

…остановился я не где бы то ни было, а в очень удачном месте — на небольшом пятачке, откуда в разные стороны тянулись несколько дорог. …Есть время поразмышлять. Здесь оказалось всё для этого необходимое: киоск с закусками, небольшой навес, создающий уютную тень, широкие вязаные кресла с облачными подушками".

Почти все характерные для рассказов Озёрского приемы собраны уже в этой небольшой цитате. Странное пространство, в котором герой-рассказчик оказался волею данности, непонятно, необъяснимо, неотменимо. Не менее туманное и изнурительное действие (бег), не то кем-то навязанное, не то являющееся единственным предназначением всех обитателей данной ойкумены. Конечно, мы понимаем, что бег символизирует человеческое существование. Причем метафору бега можно толковать весьма широко — и как погоню за благами жизни, и как издержки потребительски-бездуховного и безмысленного общества, и как порицание ярого индивидуализма и эгоизма современного сознания, и просто как «крест жизни». А вскоре и автор начнет муссировать особую суть бега в своем тексте:

«Быть одному плохо. А бежать одному ещё хуже. И вы спрашивали с кем я бежал… Но не важно с кем, вопрос: куда они делись? Ответ прост: чем дольше бежал, тем сильнее расходились наши пути. …Но вот о чём думаю: беги со мной кто-то рядом, готов ли я изменять маршрут? Или это другой человек должен корректировать свой под мои предпочтения?».

Реплика подана тоже в типичной для Озерского сцене и локации, в беседе с продавцом хот-догов, каковой ожидаемо окажется не тем, кем представляется. Поначалу это обслуга, достойная лишь нелестного отзыва: «…худощавый молодой парнишка в нелепых квадратных очках и полосатой кепке, развёрнутой назад козырьком, весь покрытый веснушками, переворачивал щипцами на гриле сосиски. „Коробейник“ — значилось размашистыми прописными буквами на его бейдже, неряшливо прикрепленном к нагрудному карману рубашки». Затем — внимательный слушатель того, что имеет ему сказать покупатель воды и хот-дога (а тот имеет сказать очень многое). И, наконец, — обладатель сокровенного знания, указывающий «бегуну» путь и даже располагающий властью прекратить его бесплодное движение: «Выпейте лучше кофе. Посидите немного. Погода какая чудесная. Закрываемся мы нескоро, времени у вас много. Вон, вся жизнь впереди».

Кстати, именно Коробейнику принадлежит термин, вынесенный в название рассказа: «Эпоха такая… Эпоха огненной собаки…». Не стыжусь признаться, что этот намёк, символ или подтекст, что бы ни подразумевал автор, я не считала. Напрашивается, что это один из знаков «китайского зодиака», считающегося не по месяцам, а по годам, каждый из которых находится под покровительством одного животного. Последние на сегодня «огненные собаки» родились в период с 29 января 2006 года по 17 февраля 2007 года. Может быть, Озёрский зашифровал в рассказе кого-то из людей с таким «знаком» или посвятил ему историю — но это явно не общедоступный посыл. Может быть, это нечто в духе знаменитого «Шансона» Михаила Щербакова: «Пройдёт над миром год змеи, начнётся год собаки, / И снова цепь, и снова лай, и войны, и грызня». Или каламбур с хот-догами — «горячими собаками» в буквальном переводе. Или отсылка к проскочившему в беседе главного героя и Коробейника образу сторожевого пса, которому нечего охранять. Или к азартной забаве собачьих бегов. А может быть, все проще или сложнее, но тут смысл остается «в кармашке у автора», и не всякий читатель до него докопается.

Ближе к финалу Коробейник являет свою надмирную природу и показывает бегуну камень, по-былинному лежащий на развилке трех дорог и украшенный тремя надписями на латыни (педалируется, что это мёртвый, то есть умерший язык): «Amor / Successus / Mors» — «Любовь / Успех / Смерть». При этом путь, по словам Коробейника, все равно один. Ну да, что-то вроде кота Шрёдингера. Этот парадокс заставляет героя-рассказчика притормозить и фактически отказаться от выбора, а таинственного продавца сосисок — предложить ему передышку на всю жизнь. Возможно, ради этого все и писалось. Коробейник — типичный для Озерского персонаж «свыше», как Пауки-боги из одноименного рассказа или Дежурный из истории «Место». Он призван сообщить центральному герою то, чего тот не знал, или открыть в нем глубины, о которых человек не подозревал.

Подлинное содержание рассказа — беседы между бегуном и продавцом. Точнее, длинные монологи героя. В них он успевает отметить, что «весь мир бежит», «свалить» вечный бег на эпоху — «Самую быструю из всех эпох», затронуть тему смысла бытия, количества совершенных за жизнь дел и несоответствия их собственным ожиданиям, лукавство свободы, несовершенство литературы, боязнь искусственного интеллекта (как без него!), утраты любви, ношения социальных масок, стремления к миражам… Стоп!.. Боюсь, автор рассчитывал, что каждый поднятый им вопрос пробудит в читателе интерес и желание полемизировать. Увы. Обмен пространными, пусть хоть сто раз содержательными репликами — худшая форма для передачи своих мыслей аудитории (а тут однозначно прозаик делегирует персонажу часть себя). Не исключаю даже элемента самопародии в разговоре о литературе: «Будто бы теперь они <писатели> размышляют только о самих себе, и такую их манеру называют — исповедальной». Или же это «оговорка по Фрейду». Тем не менее, она выдает: рассказ написан для того, чтобы автор «проговорил», как выражаются психологи, какие-то свои травмы или затруднения. Если это самопародия, то мотивация для писателя чуть выше. Если травмоговорение — еще раз увы. Многословный многомысленный рассказ делается заунывным. Отсюда то, что и сочувствия к герою не появляется, и все более цветистые ответы Коробейника не волнуют, и финальный выбор бегуна читателю безразличен.

Как давний рецензент Озёрского, я уже знаю, что автор набил руку на всевозможные «размышлизмы». Так что «новое — хорошо забытое старое» в отношении него не совсем точно: прозаик и не забывал об интеллектуальной прозе с мировоззренческими обобщениями. Но вот в «М.А.К.С.е» писатель открылся с неожиданной стороны — и сумел пробудить в читателе искренние человеческие чувства. После той трогательной вещи «Эпоха…» воспринимается как умствования и абстракции. Искренне желаю Игорю Озерскому как можно больше прочувствованных и эмоциональных рассказов, где рассуждения — не более чем фон. Думаю, что именно в такой прозе возможен для него творческий рост и совершенствование мастерства.