Тихо скрипнула дверь, сбитая из старых досок. Тёплый запах ладана скользнул по усам и улёгся под самым носом.

На обшарпанных стéнах подрагивали отблески огня лучины и растворялись в предзакатном сумраке, который следом за мной проскользнул в приоткрытую дверь. А вместе с ним — холодные иглы ветра, от чьих уколов огонёк затрепетал и почти погас.

Дверь, вновь скрипнув, затворилась. Огонёк ещё раз вздрогнул и, выпустив тонкую струйку чёрного дыма, замер, слабо освещая горницу.

Ноги и поясница болели от долгой ходьбы. Безымянный палец на правой ноге сильно натёр большой. Хромая, я вошёл вглубь избы.

Там меня встречала женщина.

— Входите, — ласково сказала она и улыбнулась. Но улыбка её была припорошена колючим снегом и сверкающими кристалликами льда.

На её руках были кольца, большие, из белых камней. Они тускло поблёскивали в полумраке, как и её глаза. Мерцали каким-то мертвенно-тихим светом. Пальцы уставшие, все в порезах.

Она разглядывала меня с интересом.

Я снял со спины котомку и хотел опустить, но она попросила не ставить её на пол. Тогда я указал на стул, но и тут она покачала головой.

Мне пришлось закинуть котомку за спину. Поясницу потянуло. Так сильно, словно к крестцу привязали мокрый мешок с камнями.

— Вы что-то принесли? — спросила она.

Я хотел было ответить, что путь мой был долгим и трудным, что я увидел дом и собирался попросить тепла и ночлега, но не осмелился произнести это вслух.

Тогда я вновь снял с плеча котомку и посмотрел, что в ней было.

— А чего бы вам хотелось? — спросил я.

— Не знаю, — ответила женщина, продолжая изучать меня. — У меня всё есть. Но знаете, мне всегда не хватает времени.

Я достал старые часы — подарок родителей, единственный предмет, который от них остался, — и протянул ей.

Женщина взяла часы и небрежно бросила на стол рядом со светцóм, где чадила лучина. От удара о твёрдую столешницу стекло на часах треснуло. Этот треск отозвался у меня в груди.

Мне захотелось подбежать и забрать часы, но я сдержался.

— И мне не на чем сушить бельё, — добавила женщина.

Я вытащил из котомки моток верёвки, которая не раз меня выручала. Старая, потемневшая от дождей. На ней я вытаскивал из трясины телегу, ей связывал хворост, чтобы обустроить ночлег. Однажды она удержала меня, когда я чуть не упал в овраг. Женщина попросила оставить верёвку в углу. Последний раз сжав тёплые шершавые волокна, я шагнул в сторону, куда указала женщина, и раскалённые гвозди впились в палец ноги.

— Можно сесть? — спросил я, поглядев на стул.

Но женщина устало покачала головой.

Она стала перечислять, чего ей не хватает ещё. Удивительным образом все эти вещи были в моей котомке — будто она знала, что в ней лежит.

Я отдал маленькое зеркальце, которое в детстве мне подарила соседская девочка.

В мутном стекле на миг проступили весёлые глаза той самой девочки, живые, как солнечный весенний день — тот день, когда она вложила зеркальце мне в ладонь. Я моргнул, и они исчезли. Вздохнул, но отдал зеркальце женщине.

Затем достал золотое кольцо. Его я нашёл однажды весной на дне высохшей лужи, в глине меж прошлогодних листьев. И не сразу протянул его женщине. Я носил его много лет, сам не зная зачем. Холодными ночами сжимал в руке, и оно согревало ладонь. А ещё сердце. В те моменты я представлял, как кому-то его подарю. Мне было стыдно за то, что я не хотел его отдавать. И я отдал. Но теперь, когда женщина взяла его и равнодушно опустила в карман, я ощутил тяжесть, которая легла на сердце.

Странное дело: вещей в котомке становилось меньше, а сама она словно прибавляла в весе.

Поясницу тянуло всё сильнее. Я больше не мог стоять и опёрся на стену, на которой среди копоти и трещин висели пустые рамки. Стёкол в них не было, портретов тоже. Лишь в некоторых углах застряли потемневшие обрывки бумаги. Я с надеждой посмотрел на женщину, но поняв моё намерение, она вновь покачала головой.

— Думаю, вам пора, — сказала она.

За дверью занималась буря, и весь дом стонал от тяжёлых ударов ветра. Его мокрые дождевые крылья стучали по крыше и со свистом пронизывали щели.

— Разве того, что я дал, мало? — спросил я.

— А я ничего не просила, — заметила женщина, и камни на её кольцах холодно блеснули. — Сказала же: у меня всё есть.

Она села. Только сейчас я заметил, что стул в её доме всего один.

Она помолчала, а потом ответила на мой немой вопрос:

— Вы что, не понимали, куда заходите? И не видели мой дом? Не догадывались, что вас здесь не ждут?

С каждым её словом котомка становилась всё тяжелее. Гвозди обжигали ноги. Камни тянули спину.

Тихо скрипнула дверь. Ворвался ветер. Встрепенулся огонь лучины. И погас.

Стало темно.