РАССКАЗ "МАКС" доступен на Литрес в озвучке Сергея Чонишвили.
— Игорь Озерский — интересный автор, — считает главный редактор журнала «Роман-газета» Юрий Козлов, — исследующий скрытые проявления того, что называется внутренней жизнью человеческой души. Его герои всегда на грани, им всегда предстоит сделать выбор. Под эту грань и этот выбор автор подводит сложный и далеко не всегда комплементарный бэкграунд из прошлой жизни человека. Как правило, это нечто, что засело в душе как заноза, затянулось временем, но вдруг проявилось в ярчайшем (у Озерского часто предсмертном) свете, когда правда о совершённом некогда поступке предстаёт в строгом и «недоговороспобном», почти евангельском виде.
Об этом, собственно, рассказ «Макс».
Лично меня в небольшом по объёму рассказе «Макс» (так представился герою электронный Харон) заинтересовали два (как я их понял) посыла автора.
Во-первых, предположение об искусственности окружающего нас мира, если само таинство смерти подвластно биоцифровым технологиям, вторгающимся в самую сокровенную (от Бога) часть человеческого сознания, именуемого душой. Собственно, и Бог в этом случае предстаёт вселенским программистом, запустившим проект «человек», но потерявшим над ним контроль.
Второй посыл автора — надежда на то, что любовь (в рассказе — материнская) и искреннее раскаяние (герой усыпил любимого кота скончавшейся матери, хотя она просила позаботиться о нём) служат единственной гарантией посмертной, скажем так, гармонии, если это слово применимо к такому понятию, как смерть. Человек в окружающем его жестоком и неизвестно кем созданном мире как бы самопрограммируется на любовь и добро, и это (теоретически) спасает даже не его, а тех, на кого эта любовь и это добро направлены. Здесь можно вспомнить знаменитую резолюцию Сталина на полях известного — «Девушка и смерть» рассказа Горького. «Эта штука посильней Фауста Гёте. Любовь побеждает смерть», — написал отец народов. Мать героя не просто прощает сына за отвратительный поступок с котом, но продолжает его любить, пребывая в потустороннем мире. С одной стороны герой наказан (он молод, но умирает досрочно в результате несчастного случая), с другой — это примиряет его со смертью, как высшей справедливостью. Автор показывает, как герой во время диалога с Максом приходит к осознанию этого, в то время как биоцифровой Макс при всём своём старании не может уловить логическую связь между любовью и смертью. Человеческая душа, как божественная сущность, ему непостижима. Теоретически Макс может уяснить, что герой рассказа, усыпивший кота, плохой человек. Но спасительную любовь матери, даже к такому сыну, ему понять трудно. Как следует из рассказа, Макс, работая Хароном, постоянно сталкивается с этой «слишком человеческой» как писал Ницше, проблемой.
* * *
Рассказ «МАКС» понравился мне больше всех, — говорит литературный критик, Редактор рубрики «Проза, критика, публицистика» литературного журнала Союза писателей Москвы «Кольцо «А» Елена Сафронова. — Дело не только в экспертном, но и в «человеческом» впечатлении. Наши любимые книги — не обязательно литературно совершенные сочинения. Это те книги, что находят наибольший отклик в наших душах. Именно таким стал для меня рассказ Озёрского «МАКС».
Любопытно, что «МАКС» — достаточно в концептуальном (особенно на фоне других творений Озёрского) и художественном плане простой рассказ о прощении и отпущении грехов в современном антураже.
«М.А.К.С. — Модуль Активного Кибернетического Сопровождения. Разработан компанией «ПроМакс-Плюс» для сбора данных и их анализа», — только дань современным веяниям в искусстве, «помешавшемся» на нейросетях, ИИ, автоматизации бытовых и житейских процессов и прочих достижениях научно-технического прогресса. Ах, да — и современных киберуслуг: «Компания «ПроМакс-Плюс» — стартап, находящийся на стадии активного привлечения инвестиций. Мы принимаем криптовалюту, банковские переводы…». Очень скоро, несмотря на криптовалюту, выясняется, что «М.А.К.С.» — остроактуальный аналог святого Петра, призванного взвесить провинности души, прежде чем пропустить (или не пропустить) ее в Царствие Небесное. В технократическом контексте этот процесс называется «анализом данных», а в пространстве любой из религий — инициацией.
Возможно, просвещенные в православии лица заметили бы, что позиция Озёрского отличается от заповеданной Богом. В Евангелии четко сказано: «Да оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей». А в святоотеческих наставлениях, которые для православных чтимы наряду с Библией и Евангелием, эта мысль развивается в сторону, что никакая человеческая любовь не может быть выше любви к Богу. «Ибо насколько Ты, Спасе, превосходишь все видимое, настолько сильнее и любовь к Тебе, которая затемняет всякую человеческую любовь, отвращает от любления плотских наслаждений и скоро прогоняет все похоти», — из гимнов преподобного Симеона Нового Богослова. Да и испытание сына происходит в чистилище, еще одном излюбленном «местоположении» прозы писателя. В православном учении такого пространства не существует. Но для Озёрского оно существует как изобразительный и идейный прием, а святее матери в его парадигме не бывает ничего и никого. Может, эта позиция и ошибочна с точки зрения религии, но с точки зрения художественной прозы она очень хороша, и я благодарю автора за его рассказ.
* * *
— В диалоге с МАКСом образы возникают перед героем неожиданно, — обращает внимание Кира Грозная, главный редактор журнала «Аврора», —всплывают из подсознания. Увлеченный жизнью, вечно занятой, он годами сознательно отбрасывал, амнезировал то, что не укладывалось в рамки, в том числе собственные неблаговидные поступки, казавшиеся тогда всего лишь рациональными решениями. Теперь же именно они становятся наиболее важными, ключевыми. Перед лицом неизбежного, на пороге перехода всё воспринимается иначе, и поступки имеют противоположный вектор.
Чёрный кот по прозвищу Бегемот (не только дань Михаилу Булгакову, но и прямой намёк на демоническое в рассказе — без присутствия «тёмной силы» писатель Озёрский не мыслит сюжета) становится одним из самых ярких фигур повествования, выводя на первый план всё теневое, что сокрыто в душе обычного, среднестатистического человека. Если нехватка времени на стареющую мать, болеющую, страдающую от одиночества, но никогда не жалующуюся сыну и всегда готовую простить, является почти нормой наших дней (молодые, увлеченные карьерой, зачастую так невнимательны по отношению к своим «старикам», забывают об их нуждах, редко приезжают и даже звонят), то решение героем проблемы с котом, верным спутником матери в её последние годы, уже находится за пределами добра и зла. Именно Бегемот — кроткий и мягкий, ни разу не оцарапавший героя, всё прощающий ему, как и мать — становится символом предательства. Проживая свою жизнь так, как он умел и как ему было удобно, герой предал всё, что было дорого ему с самого раннего детства: материнскую бескорыстную доброту и всепрощение, тех, кто зависел от него, доверял ему и безгранично любил. Не случайно в итоге он просит прощения именно у матери — и получает подтверждение: мама его простила, как прощала всегда.
Материнская любовь — последнее пристанище. И катарсис. Теперь герой готов к переходу. Потому что уйти человеческая душа может только очищенной. Завершать свой путь следует с чистой совестью.
Предательство близких страшно прежде всего тем, что близкие в течение жизни прорастают в наши души, и невозможно оторвать их, отделить от себя, своего «Я», своих ценностей. Таким образом, предать близких означает предать себя, а это — наихудшее, что может случиться с человеком. Чтобы сохранить целостность своей души, необходимо донести до последней черты всё дорогое, святое, не расплескав, не растранжирив по пути.
* * *
Игорь Озерский работает с онтологическими понятийными регионами, — соглашается искусствовед Елена Крюкова. — Пространство, Время, память, трехмерный Мiръ, Иномiрие, жизнь, рождение, смерть, посмертие, предбытие. Все это архетипы Anderssein, Иномiрия, и Dasein, бытия, здесь-существования, по Мартину Хайдеггеру; но это прерогативы не только классической философии, но и нашей с вами каждодневности. Нет человека на земле, который не задумывался бы о собственном рождении и собственной смерти. По сути дела, мы настолько люди, и настолько в нас сильно человеческое, наряду с Божественным, насколько мы в состоянии задуматься о смерти, ее преодолении, ее приятии и ее понимании.
А смерть естественным образом ассоциируется у нас с пространством памяти, когда мы читаем рассказ Игоря Озёрского. Ведь постоянные (болезненные!) уколы памяти, когда герой вспоминает мать, он испытывает в посмертии (=пред-рождении, предбытии). В санскрите фонемы smrt- (smriti — память) и mrt- (mritja — смерть) музыкально созвучны, знаково рифмуются. Память, по Озёрскому, не только признак земной, посюсторонней жизни, но и одна из опор, один из Grund'тонов (основных, фундаментальных тонов) жизни потусторонней. Реальность и ирреальность свободно смешиваются; на мгновение, равное вечности, меняются местами.
И скрытое, латентное резюме, подоплека-вывод из всего рассказа, его встающий над ним невидимым сиянием безмолвный финал — это посмертный портрет матери героя, горний свет того самого всеобъемлющего и благословенного материнского прощения, что, как объятие, полное любви, раскрыто навстречу всему бытию, всему, что было до нашего рождения и будет после него.
— Игорь Озерский — интересный автор, — считает главный редактор журнала «Роман-газета» Юрий Козлов, — исследующий скрытые проявления того, что называется внутренней жизнью человеческой души. Его герои всегда на грани, им всегда предстоит сделать выбор. Под эту грань и этот выбор автор подводит сложный и далеко не всегда комплементарный бэкграунд из прошлой жизни человека. Как правило, это нечто, что засело в душе как заноза, затянулось временем, но вдруг проявилось в ярчайшем (у Озерского часто предсмертном) свете, когда правда о совершённом некогда поступке предстаёт в строгом и «недоговороспобном», почти евангельском виде.
Об этом, собственно, рассказ «Макс».
Лично меня в небольшом по объёму рассказе «Макс» (так представился герою электронный Харон) заинтересовали два (как я их понял) посыла автора.
Во-первых, предположение об искусственности окружающего нас мира, если само таинство смерти подвластно биоцифровым технологиям, вторгающимся в самую сокровенную (от Бога) часть человеческого сознания, именуемого душой. Собственно, и Бог в этом случае предстаёт вселенским программистом, запустившим проект «человек», но потерявшим над ним контроль.
Второй посыл автора — надежда на то, что любовь (в рассказе — материнская) и искреннее раскаяние (герой усыпил любимого кота скончавшейся матери, хотя она просила позаботиться о нём) служат единственной гарантией посмертной, скажем так, гармонии, если это слово применимо к такому понятию, как смерть. Человек в окружающем его жестоком и неизвестно кем созданном мире как бы самопрограммируется на любовь и добро, и это (теоретически) спасает даже не его, а тех, на кого эта любовь и это добро направлены. Здесь можно вспомнить знаменитую резолюцию Сталина на полях известного — «Девушка и смерть» рассказа Горького. «Эта штука посильней Фауста Гёте. Любовь побеждает смерть», — написал отец народов. Мать героя не просто прощает сына за отвратительный поступок с котом, но продолжает его любить, пребывая в потустороннем мире. С одной стороны герой наказан (он молод, но умирает досрочно в результате несчастного случая), с другой — это примиряет его со смертью, как высшей справедливостью. Автор показывает, как герой во время диалога с Максом приходит к осознанию этого, в то время как биоцифровой Макс при всём своём старании не может уловить логическую связь между любовью и смертью. Человеческая душа, как божественная сущность, ему непостижима. Теоретически Макс может уяснить, что герой рассказа, усыпивший кота, плохой человек. Но спасительную любовь матери, даже к такому сыну, ему понять трудно. Как следует из рассказа, Макс, работая Хароном, постоянно сталкивается с этой «слишком человеческой» как писал Ницше, проблемой.
* * *
Рассказ «МАКС» понравился мне больше всех, — говорит литературный критик, Редактор рубрики «Проза, критика, публицистика» литературного журнала Союза писателей Москвы «Кольцо «А» Елена Сафронова. — Дело не только в экспертном, но и в «человеческом» впечатлении. Наши любимые книги — не обязательно литературно совершенные сочинения. Это те книги, что находят наибольший отклик в наших душах. Именно таким стал для меня рассказ Озёрского «МАКС».
Любопытно, что «МАКС» — достаточно в концептуальном (особенно на фоне других творений Озёрского) и художественном плане простой рассказ о прощении и отпущении грехов в современном антураже.
«М.А.К.С. — Модуль Активного Кибернетического Сопровождения. Разработан компанией «ПроМакс-Плюс» для сбора данных и их анализа», — только дань современным веяниям в искусстве, «помешавшемся» на нейросетях, ИИ, автоматизации бытовых и житейских процессов и прочих достижениях научно-технического прогресса. Ах, да — и современных киберуслуг: «Компания «ПроМакс-Плюс» — стартап, находящийся на стадии активного привлечения инвестиций. Мы принимаем криптовалюту, банковские переводы…». Очень скоро, несмотря на криптовалюту, выясняется, что «М.А.К.С.» — остроактуальный аналог святого Петра, призванного взвесить провинности души, прежде чем пропустить (или не пропустить) ее в Царствие Небесное. В технократическом контексте этот процесс называется «анализом данных», а в пространстве любой из религий — инициацией.
Возможно, просвещенные в православии лица заметили бы, что позиция Озёрского отличается от заповеданной Богом. В Евангелии четко сказано: «Да оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей». А в святоотеческих наставлениях, которые для православных чтимы наряду с Библией и Евангелием, эта мысль развивается в сторону, что никакая человеческая любовь не может быть выше любви к Богу. «Ибо насколько Ты, Спасе, превосходишь все видимое, настолько сильнее и любовь к Тебе, которая затемняет всякую человеческую любовь, отвращает от любления плотских наслаждений и скоро прогоняет все похоти», — из гимнов преподобного Симеона Нового Богослова. Да и испытание сына происходит в чистилище, еще одном излюбленном «местоположении» прозы писателя. В православном учении такого пространства не существует. Но для Озёрского оно существует как изобразительный и идейный прием, а святее матери в его парадигме не бывает ничего и никого. Может, эта позиция и ошибочна с точки зрения религии, но с точки зрения художественной прозы она очень хороша, и я благодарю автора за его рассказ.
* * *
— В диалоге с МАКСом образы возникают перед героем неожиданно, — обращает внимание Кира Грозная, главный редактор журнала «Аврора», —всплывают из подсознания. Увлеченный жизнью, вечно занятой, он годами сознательно отбрасывал, амнезировал то, что не укладывалось в рамки, в том числе собственные неблаговидные поступки, казавшиеся тогда всего лишь рациональными решениями. Теперь же именно они становятся наиболее важными, ключевыми. Перед лицом неизбежного, на пороге перехода всё воспринимается иначе, и поступки имеют противоположный вектор.
Чёрный кот по прозвищу Бегемот (не только дань Михаилу Булгакову, но и прямой намёк на демоническое в рассказе — без присутствия «тёмной силы» писатель Озёрский не мыслит сюжета) становится одним из самых ярких фигур повествования, выводя на первый план всё теневое, что сокрыто в душе обычного, среднестатистического человека. Если нехватка времени на стареющую мать, болеющую, страдающую от одиночества, но никогда не жалующуюся сыну и всегда готовую простить, является почти нормой наших дней (молодые, увлеченные карьерой, зачастую так невнимательны по отношению к своим «старикам», забывают об их нуждах, редко приезжают и даже звонят), то решение героем проблемы с котом, верным спутником матери в её последние годы, уже находится за пределами добра и зла. Именно Бегемот — кроткий и мягкий, ни разу не оцарапавший героя, всё прощающий ему, как и мать — становится символом предательства. Проживая свою жизнь так, как он умел и как ему было удобно, герой предал всё, что было дорого ему с самого раннего детства: материнскую бескорыстную доброту и всепрощение, тех, кто зависел от него, доверял ему и безгранично любил. Не случайно в итоге он просит прощения именно у матери — и получает подтверждение: мама его простила, как прощала всегда.
Материнская любовь — последнее пристанище. И катарсис. Теперь герой готов к переходу. Потому что уйти человеческая душа может только очищенной. Завершать свой путь следует с чистой совестью.
Предательство близких страшно прежде всего тем, что близкие в течение жизни прорастают в наши души, и невозможно оторвать их, отделить от себя, своего «Я», своих ценностей. Таким образом, предать близких означает предать себя, а это — наихудшее, что может случиться с человеком. Чтобы сохранить целостность своей души, необходимо донести до последней черты всё дорогое, святое, не расплескав, не растранжирив по пути.
* * *
Игорь Озерский работает с онтологическими понятийными регионами, — соглашается искусствовед Елена Крюкова. — Пространство, Время, память, трехмерный Мiръ, Иномiрие, жизнь, рождение, смерть, посмертие, предбытие. Все это архетипы Anderssein, Иномiрия, и Dasein, бытия, здесь-существования, по Мартину Хайдеггеру; но это прерогативы не только классической философии, но и нашей с вами каждодневности. Нет человека на земле, который не задумывался бы о собственном рождении и собственной смерти. По сути дела, мы настолько люди, и настолько в нас сильно человеческое, наряду с Божественным, насколько мы в состоянии задуматься о смерти, ее преодолении, ее приятии и ее понимании.
А смерть естественным образом ассоциируется у нас с пространством памяти, когда мы читаем рассказ Игоря Озёрского. Ведь постоянные (болезненные!) уколы памяти, когда герой вспоминает мать, он испытывает в посмертии (=пред-рождении, предбытии). В санскрите фонемы smrt- (smriti — память) и mrt- (mritja — смерть) музыкально созвучны, знаково рифмуются. Память, по Озёрскому, не только признак земной, посюсторонней жизни, но и одна из опор, один из Grund'тонов (основных, фундаментальных тонов) жизни потусторонней. Реальность и ирреальность свободно смешиваются; на мгновение, равное вечности, меняются местами.
И скрытое, латентное резюме, подоплека-вывод из всего рассказа, его встающий над ним невидимым сиянием безмолвный финал — это посмертный портрет матери героя, горний свет того самого всеобъемлющего и благословенного материнского прощения, что, как объятие, полное любви, раскрыто навстречу всему бытию, всему, что было до нашего рождения и будет после него.