РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ

Андрей Воронцов
Русский прозаик, критик и публицист, секретарь Правления СПР, преподаватель литературного мастерства МГОУ, член Общественного совета журнала «Наш современник», редколлегии журнала «Дон».
ОТЗЫВ НА РАССКАЗ ИГОРЯ ОЗЕРСКОГО "СФИНКС СМОТРИТ НА ВОСТОК", "РЕЧИ НЕСУЩЕСТВУЮЩИХ", "ДЕТИ ПУСТЫНИ".
«Речи несуществующих», похожие на мысли существующих

Рассказы второй подборки Игоря Озерского («Дети пустыни», «Речи несуществующих», «Сфинкс смотрит на восток») по тональности и мироощущению мало, на первый взгляд, отличаются от рассказов первой подборки. А название «Речи несуществующих» весьма подходит для обеих подборок, если их объединить в одну. Именно так: мы слышим много голосов в рассказах И. Озерского, но это преимущественно голоса потустороннего мира. Вот и герой «Детей пустыни» говорит: «…там – в подлинном мире – я давно мёртв. Глубоко в земле лежит тело мальчика, и совершенно неважно, какое слово ему по душе больше: мать или мама». Мертв герой, пребывающий в какой-то инфернальной пустыне, мертва его жена, мертв мальчик (по-видимому, сын героя), мертва их собака. Остались лишь голоса и видения. В общем, «Один сезон в аду», как назвал свой сборник Рембо. Некогда Шекспир устами Гамлета выразил опасение, что ад (поскольку самоубийцы попадают именно туда) ‒ это форма кошмарного сна:



… Умереть, уснуть. – Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;

Какие сны приснятся в смертном сне,

Когда мы сбросим этот бренный шум,

Вот что сбивает нас; вот где причина

Того, что бедствия так долговечны.

(Пер. М. Лозинского)



Своеобразное продолжение мыслей Гамлета о посмертных снах мы найдем в «Лолите» Набокова. Герой, Гумберт Гумберт, говорит объятому наркотическим дурманом драматургу Куильти, которого собирается убить: «Попробуйте сосредоточиться. Через минуту вы умрете. Загробная жизнь может оказаться, как знать, вечным состоянием мучительнейшего безумия».

Вот и героев «Детей пустыни» и «Речей несуществующих» мучают адские сны. Впечатляет ли это? Ну, как сказать… Временами впечатляет, а временами сомневаешься, может ли, например, неприкаянная душа на том свете заниматься цитированием вроде:

«Все они – голодные дети пустыни. Именно о них писал Ницше: «Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее».

Или:

«Эйнштейн как-то сказал: «Каждый с детства знает, что то-то и то-то невозможно, но всегда найдётся невежда, который этого не знает. Он-то и делает открытие». Я не совершал открытий, но знаю наверняка: Эйнштейн тоже любил наречия».

А где, кстати, здесь у Эйнштейна наречия, если не считать слова «с детства»? Очевидно, бестелесный герой И. Озерского полагает, что наречия ‒ это слова «то-то и то-то» и «он-то». Между тем, это местоимения. А наречие является частью речи, обозначающей признак действия, качества, другого признака или предмета, и отвечает на вопросы «где?», «когда?», «куда?», «откуда?», «почему?», «зачем?», «как?».

Но не будем придираться: герою на том свете немудрено перепутать наречия с местоимениями. Скажем, герой-повествователь в «Речах несуществующих» уже не блещет столь крепкой памятью, как герой «Детей пустыни»: «Некто однажды сказал... Но я сразу же это забыл». Да и вообще: насколько обоснована критика инфернальных описаний, если неизвестен доподлинно критерий изображения? На Данте, что ли, опираться? Но он даже Ницше и Эйнштейна не читал, хотя точно знал, что такое наречие. (Шутка).

Вот, наверное, критерий: описание загробной жизни должно потрясать, ибо речь идет о вещах, в земной жизни непредставимых. Возьмем повесть Набокова «Соглядатай». Да, «шекспировские сны» героя в аду ‒ это именно «вечное состояние мучительнейшего безумия», в отличие от рассудочных и символичных снов героев И. Озерского. Еще больше впечатляют адские видения героя «ранней «Лолиты»» ‒ стихотворения Набокова 1928 года «Лилит»:



… как вдруг она легко рванулась,

отпрянула и, ноги сжав,

вуаль какую-то подняв,

в нее по бедра завернулась,

и, полон сил, на полпути

к блаженству, я ни с чем остался

и ринулся, и зашатался

от ветра странного. «Впусти», –

я крикнул, с ужасом заметя,

что вновь на улице стою

и мерзко блеющие дети

глядят на булаву мою.

«Впусти», – и козлоногий, рыжий

народ все множился. «Впусти же,

иначе я с ума сойду!»

Молчала дверь. И перед всеми

мучительно я пролил семя

и понял вдруг, что я в аду.



Так заканчивается стихотворение Набокова. А вот концовки рассказов И. Озерского:

«Просто боюсь, что, когда протяну руку, пальцы найдут лишь воздух. Ведь в пустыне увидеть можно многое, но, к сожалению, сложно сказать, что из этого существует на самом деле, а что нет» («Дети пустыни»).

«Якорь тянет нас всех ко дну. Но мы все ещё стараемся дышать, и слушать, и даже говорить... Гегемон переходит на шёпот. Ракеты опускаются с неба. Занавес» («Речи несуществующих»).

Сказано: «речи несуществующих», а, на самом деле, похоже на речи существующих. Вяловато! У нас ведь как: «слова, слова, слова», прямо по Шекспиру. «Просто боюсь, что, когда протяну руку, пальцы найдут лишь воздух». Ну, да, пальцы, воздух… эстетично… А у Набокова проще: «зашатался от ветра странного». И я вот этот адский ветер запомнил.

Особняком в новой подборке И. Озерского стоит рассказ «Сфинкс смотрит на восток». Герой, строитель древнеегипетской пирамиды, после смерти фараона погребен заживо вместе с женой, механиком и другими приближенными и слугами властителя в подземелье усыпальницы. Они должны прислуживать ему и в загробной жизни. Таков закон. Однако герой сомневается «в праведности этого страшного и бессмысленного ритуала»: «Мне же в голову закрадывается крамольная мысль: «А не достаточно ли мы уже служили?»». Выбраться, правда, из пирамиды невозможно: она запечатана после погребения фараона на вход и выход, в туннелях разбросаны смертельные капканы, да и стражники с копьями не дадут даже попытаться спастись, хотя их ждет та же судьба, что и остальных.

Но жрецы не учли одного важного момента: среди обреченных на смерть в пирамиде они оставили ее проектировщика и механика. Проектировщику, например, известен тайный проход, ведущий наружу, а механик Самутека знает, где расставлены изобретенные им же ловушки. Впрочем, лишь главный герой убежден, что им нужно пойти наперекор своей судьбе, а его жена Нефер и друг Самутека терзаются сомнениями: не ждут ли их за это вечные муки после смерти? «Ра на нашей стороне!» ‒ утверждает герой, полагая, вероятно, что богу жизни противоестественно служить смерти. Это, отметим, новая интонация у И. Озерского, вносящая разнообразие в постоянно звучащее у него лейтмотивом: «жизнь и смерть, в сущности, одно и то же. Две сестры, что держатся за руки слишком крепко, и разлучить их не дано никому», и т. п. Но, может быть, стоит всё-таки разлучить на время? Ведь даже «Сфинкс смотрит на восток. Там начинается жизнь».

Конечно, после «египетских» рассказов Эдгара По (а «Сфинкс» написан в целом в его стилистике) здесь нет ничего нового, однако, на мой взгляд, традиционная для Игоря Озерского мистика выигрывает в сочетании с историческим материалом и вполне «земным» сюжетом. Я думаю, такой путь творческого развития для него более перспективен, чем литературная фиксация «голосов с того света». Допустим, «Сфинкс» в этом смысле не более чем проба пера в духе того же По и «Фараона» Пруса, но ведь есть другие исторические и житейские сюжеты, в которых автор мог бы с большим успехом попробовать свои силы.

Андрей Воронцов

05.11.2023