РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ

Елена Сафронова
Прозаик, литературный критик-публицист, член Русского ПЕН-центра, Союза писателей Москвы, Союза российских писателей, Союза журналистов России, редактор рубрики «Проза, критика, публицистика» литературного журнала Союза писателей Москвы «Кольцо «А».
ОТЗЫВ НА РАССКАЗЫ ИГОРЯ ОЗЕРСКОГО "МЕСТО" и "ПАУКИ-БОГИ"

Метафоры чистилища
Отзыв на новую подборку рассказов Игоря Озерского, кажется, я вправе начать с не очень, возможно, скромного замечания – которое выглядит логичным.

В рецензии «Я так не вижу» на подборку рассказов 2020 года я писала о том, что тогдашняя проза автора была сложна для восприятия «непосвященными», и заканчивала свой отклик такой рекомендацией:

«Поэтому и я не стану спорить с тем, что и как видит Игорь Озерский, но позволю себе высказать идею: почему бы нашему автору не попробовать себя в фантастике, пусть даже и философской, но оформленной согласно канонам жанра? Хотя бы ради эксперимента? На мой взгляд, у него для этого достаточно предпосылок».

Мне представляется, что Игорь Озерский последовал моему совету и попробовал написать тексты фантастические, но менее абстрактные и с «прозреваемыми» сюжетами. По крайней мере, два таких произведения в его творчестве точно возникли. Это доставило мне двойное удовольствие. Во-первых, приятно, когда твои слова не пропускают мимо ушей; во-вторых, эти рассказы просто было интереснее читать.

Речь о том, что автор полностью «сменил кожу», не идет (этого от него никто и не требовал). Рассказы по-прежнему философские и наполненные «размышлизмами». Возьмем первый в подборке текст «Пауки-Боги». В нем есть очень «озёрские» фрагменты: «Мир окутан саваном смерти, и все мы прекрасно знаем, что жизнь происходит здесь и сейчас, но мысленно пребываем то в прошлом, то в будущем, и крайне редко – в настоящем». Во многом писатель по-прежнему апеллирует к вещам, понятным лишь ему: «Время скоротечно. И, как сказал мой любимый писатель, – это аксиома». Простите, я так и не догадалась, о каком авторе речь, да ведь и фраза в таком виде – не более чем констатация факта, а не внятная аллюзия. И да, чтобы додуматься до такого вывода, не надо и быть писателем... Но это уже детали. А главное, что в новых текстах Озёрского подобные формулировки уже не являются самоцелью (что меня смущало в прежней подборке), а работают на действие и в итоге на художественность.

Вместе с рассуждениями в «Пауках…» есть история, а также очевидный и гуманистический смысл, хорошо укладывающийся в современную повестку экологии и зоозащиты. Герой рассказа сразу после мимолетной «встречи» с паучком на окне движущегося поезда попадает в крушение и оказывается в паучьем чистилище, где гигантские пауки-сортировщики «сортируют» людей по ответу на один-единственный вопрос: – Ты когда-нибудь убивал паука?

У пауков есть собственный ад (как я поняла, это обычно пожирание тех, кто паука убивал) и рай, которого герой-рассказчик не видит, но на который надеется. Судя по этому рассказу, Озерский сделал заметные шаги на пути к «сторителлингу». Буквально этот термин означает «рассказывание историй», но относится не к литературе, а к продвижению товаров, услуг или неких правил: инструмент маркетинга, помогающий доносить до аудитории идею и ценности продукта или бренда через истории. В данном случае Озерский доносит до нас путем сторителлинга ценность жизни каждого живого существа во Вселенной. Здесь он не оригинален. При чтении мне все время вспоминался коротенький рассказ М. Веллера «Паук», где мальчик на протяжении странички мучительно убивает членистоногого. Кончается эта хроника мощным описанием чувств мальчишки: «Долго не сводил глаз с незаметного шарика между травинок, взрослея. Его трясло. Он чувствовал себя ничтожеством». Не то чтобы я сравнивала эти два рассказа – просто нельзя не фиксировать имеющиеся в литературе и живо напрашивающиеся параллели.

Однако в рассказе Озерского, помимо этого лежащего на поверхности социально значимого смысла, есть и подсмыслы. Думаю, ради них текст в большей степени и писался. Один из подспудных смыслов – то, что за пустяковыми бытовыми проступками может прийти страшное воздаяние. Убить паука – что может быть проще, естественнее?.. Они же, на беду свою, действительно уродливы и пугают женщин. Что и произошло в рассказе. Герой помнит миг, когда убил паука по требованию девочки, подружки детства. Как человек, страдающий арахнофобией, я эту девочку прекрасно понимаю. Но из давнего небольшого эпизода автор выводит большую нравственную дилемму. Приведенная тоже на паучий суд девочка отрицала, что когда-либо убивала паука, запросто предав своего «спасителя». Что произошло с нею на глазах рассказчика, не вполне ясно ему, а с ним и читателям – её зарыли в землю, паук утверждал «Рай внизу», но стоит ли верить членистоногим, наделенным даром чувствовать ложь, на чем сделан акцент?.. Рассказчик не поверил, и мы тоже. Здесь паучок становится символом нравственного выбора – у этого приема тоже есть литературный прообраз, бессмертная «Паутинка» Акутагавы, а так как она перефразирует Достоевского, то значит, и Федор Михайлович неподалеку. И еще один подсмысл рассказа – муки выбора собственной участи. Как пишет Озерский: «Выбора нет. Любые действия порождают последствия, а вернуться в прошлое невозможно. Вот моя судьба. Преступление и следующее за ним наказание». Его персонаж выбирает бесконечно тянуть время. Тоже вариант художественной концепции.

В обоих рассказах Озерского из новой подборки есть метафора поезда. Но если в «Пауках-богах» она дана «впроброс» и быстро ушла из действия, то в рассказе «Место» поезд, можно сказать, главный герой истории, не менее важный, чем тот безымянный персонаж, чьим монологом текст и является. Некто сидит в очень странном месте, напоминающем вокзал, но с различными «отклонениями от нормы», и рассказывает читателям, что он там видит. Главное событие – ожидание поезда, который, как несложно догадаться, не приходит никогда. Этот рассказ живо напоминает две культовые пьесы – абсурдистскую «В ожидании Годо» Беккета (так как Годо не приходит, точно этот самый поезд) и притчевую «За закрытыми дверями» Сартра. В этой последней пьесе описано тоже чистилище – становящееся адом. Так же, как у Озёрского и в «Пауках», и здесь. Но во втором рассказе чистилище лишено всяких триллерных элементов – что не делает его менее страшным. Зато по вокзалу изредка пробегает очень занятый Дежурный, который не разговаривает с обитателями зала ожидания и не отвечает на их молящие вопросы, когда придет поезд. Практически «реинкарнация» Коридорного у Сартра. Самый жестокий ад, утверждал французский философ – необратимость сделанного в жизни выбора, совершенного поступка, и вечное пребывание в одном и том же месте и с одними и теми же людьми – напоминанием о человеческой порочности. Что-то подобное прописывает и Озерский. И тоже задается вопросами возможности действия: «И зависит всё не от начальника поезда, и даже не от проводника, и не от Дежурного, а от того готовы ли мы сами пустить себя в поезд. Позволить себе войти в него. Кто знает, может и поезд всего один, и движется он в одном направлении. Путей-то здесь, я смотрю, немного. Если не сказать обратного…». Но этот персонаж вот именно задается вопросами, а не пытается действовать. Тогда как исчезающие рядом с ним из зала ожидания люди, как мы можем догадываться, предприняли какое-то движение души, почему то ли попали в поезд, то ли дематериализовались окончательно – но в любом случае что-то изменили для себя. Рассказчик же на это не способен – грехи не пускают: «А грехи… Грехи, к сожалению, не лежат в чемоданах. Грехи – не более чем те ошибки, которые мы сами себе не можем простить». По-видимому, он не может простить себе очень многого.

Наличие литературных прообразов я упоминаю не для того, чтобы «снизить» самоценность текстов Озерского. Сейчас написано уже все, и невозможно не вступить в перекличку с кем-то из авторов прошлого, тем более, когда в прозе ставятся глобальные вопросы бытия. Может быть, в этом есть некая вторичность. Но я склонна не считать её большим грехом. Тем более, что философские категории в художественной прозе каждый автор раскрывает по-своему – и Озёрский не исключение.

Подводя итоги: на мой взгляд, автор показал рост относительно своих прежних известных мне вещей. Он стал писать о людях, для людей, обращаясь к людям. Слог, в который облечены его нынешние мысли, соответствует теме (стилистических замечаний у меня практически нет) – и вместе с тем читается уже не как каббала, а как любопытная и пробуждающая эмоции история с отчетливым посылом. По мне, это важный сдвиг в авторской динамике Игоря Озерского.

Елена Сафронова

27.08.2023