РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ

Елена Сафронова
Прозаик, литературный критик-публицист, член Русского ПЕН-центра, Союза писателей Москвы, Союза российских писателей, Союза журналистов России, редактор рубрики «Проза, критика, публицистика» литературного журнала Союза писателей Москвы «Кольцо «А».
ОТЗЫВ НА РАССКАЗ ИГОРЯ ОЗЕРСКОГО "КОВЧЕГ-1" и "Дети пустыни"

От замысла к воплощению

О рассказах Игоря Озёрского я пишу уже в третий раз. Это дает право апеллировать не только к новым прозаическим подборкам автора, но и к моим отзывам на его тексты. Напомню, первый отзыв появился в 2020 году, второй – ровно три года спустя. За этот срок автор проделал большой путь творческого развития, который я восприняла позитивно: «Мне представляется, что Игорь Озерский последовал моему совету и попробовал написать тексты фантастические, но менее абстрактные и с «прозреваемыми» сюжетами. <…> Автор показал рост относительно своих прежних известных мне вещей. Он стал писать о людях, для людей, обращаясь к людям. Слог, в который облечены его нынешние мысли, соответствует теме… и вместе с тем читается уже не как каббала, а как любопытная и пробуждающая эмоции история с отчетливым посылом». Так говорилось во второй рецензии. К обеим предшествующим подборкам я еще вернусь ближе к финалу. А пока – о самых «свежих» для меня произведениях автора. Сразу надо отметить, что оба они написаны от первого лица (Озерскому такая подача вообще свойственна), и это неслучайно. О данном авторском приеме тоже скажу позже.

Длинный рассказ «Ковчег-1» – очередная версия колонизации Марса землянами. Не могу судить, типична ли эта тема для Озёрского, я у него встречаюсь с подобным впервые. Но для литературы она едва ли не «общее место» со времен «нашей» «Аэлиты» и «тамошних» «Марсианских хроник». То, что Озёрский поднимает её в начале XXI века, очень заметно по конкретным деталям, которыми насыщен текст. История основана на многих сегодняшних реалиях. В космическую экспедицию снаряжены осужденные, обитатели земных тюрем – это главный сюжетный ход, «ведущий» весь рассказ. Всем нам известны примеры, когда заключенным обещают прощение в случае, если они присоединятся к реализации некоей сверхзадачи. У Озёрского это – участие в экспедиции космического корабля «Ковчег-1», летящего на Марс в целях колонизации «красной планеты». Узникам понятное, но тяжелое наказание фактически заменили на неизвестность в космосе: «Нам обещали освобождение в обмен на участие в космической экспедиции, а по итогу упрятали в тюрьму ещё более строгого режима». Точнее, неизвестно будущее только для самих колонизаторов, а в программе, управляющей гигантским кораблем-домом, все заранее ведомо и ею же просчитано. Их ждет гибель. Но люди открывают сей факт для себя, во-первых, не все, во-вторых, лишь на самых последних страницах. В принципе, в этом есть как житейская, так и художественная логика.

Другие приметы времени, обыгранные писателем – это главные страхи современного человека: нанотехнологии, электронный мозг, куар-коды, встроенные в тела, постоянное считывание личной информации, использование людей в соответствии с этими данными… Это тоже вполне «здравомысляще» и писательски «зрело», если можно так выразиться. Как и ощущения главного героя-рассказчика, оказавшегося среди людей, но в полной намеренно созданной изоляции: «Створки пропускают меня, и я оказываюсь внутри металлической полусферы, стены которой сплошь усеяны абсолютно одинаковыми дверьми. Их очень много. Никогда нельзя понять, в которую из них ты заходил, а из которой вышел обратно. Мы смотрим на электрические лампы. Они моргают и указывают нам путь, а мы тихо и безропотно следуем их немым указаниям. Иногда мне кажется, что мы лишь призраки, населяющие этот космический ковчег». На протяжении большей части повествования психология героя передана убедительно, не вызывая вопросов у читателя и критика. Поэтому в целом рассказ о ковчеге мне кажется состоявшимся. Автор видит именно так, и строит историю таким образом, что с ним невозможно спорить: в его описании корабля и полета все продумано и прочувствовано.

Кульминацией становится нравственный выбор, который совершает герой – и вот тут вопросы возникают. Во-первых, не совсем внятно изложено, что, собственно, предстоит, и в чем предназначение героя. «Сложность данной программы состоит в том, что космический аппарат ни при каких условиях не должен вернуться на Землю. И сам ковчег, и его пассажиры могут занести на планету новые вирусы. Основная задача экипажа состоит в расстановке ядерных зарядов и биологического оружия в строго определённом радиусе. После этого надлежит незамедлительно запустить алгоритм уничтожения. Программа «Ковчег-1» включает в себя несколько сотен экспедиций, пока большая часть Марса не будет очищена от вирусов». Следующая экспедиция уже формируется. Из голографического сообщения фокальный герой узнает, что его возлюбленная записалась в её ряды. Какое-то время он даже радуется грядущей встрече с Бо на Марсе… Но, выяснив, что все члены всех экспедиций – смертники, он хочет спасти Бо. И электронный мозг предоставляет ему такой шанс: «– Точный состав участников следующей экспедиции «Ковчег-1» ещё не определён, – сообщают динамики. – Он зависит от результата текущей миссии. Бо будет отстранена от полета, если настоящая экспедиция завершится успешно». Но что же произойдет, если рассказчик нажмет единственную кнопку на пульте?.. Один взрыв уничтожит все, что рассчитано для сотен «Ковчегов», и не понадобится запускать следующий?.. Или девушку просто отстранят от полета, если её возлюбленный уничтожит себя и все «население» корабля?.. Он «впроброс» сообщает, что отбывает пожизненный срок за убийство. Его преступление было настолько тяжким? Или ему доверили убийство, так как это «не впервой»?.. Тут или противоречие, или невнятность, и, кажется, я поняла ее корень.

Здесь не хватает, скорее всего, личной истории рассказчика – а ведь он центральный персонаж!.. В пункте, где он признался, что сидит пожизненно за убийство, у меня сложилось ощущение, что мужчина убил именно Бо, а сейчас ему видится не голограмма, а её призрак. Но догадка не нашла однозначного подтверждения в развитии событий: если герой готов уничтожить себя и остальных, чтобы Бо не попала на Марс, значит, он жива, и её жизнь ему очень дорога?.. В общем, в плане психологизма в конце видится некая недоработка. С другой стороны, можно перестроить оптику чтения так, чтобы в фокусе оказался полет, ничем не отличающий от тюрьмы, «одиночество в толпе», бессудное распоряжение людьми, которое ведут машины, картина «электронного Апокалипсиса», проекция будущего в виде антиутопии… Тогда личная и эмоциональная линии отойдут на второй план.

Не могу не добавить два стилистических замечания. «Он ускользнул от меня, как бабочка сквозь решетку автомобильного радиатора», – очень странный образ. И неловко звучит фраза: «Не плачь, родная, – думаю я, – ты достаточно уже это делала». В мыслях совершенно естественно сказать: «Ты достаточно уже плакала», – не отягощая. Но, несмотря на сложности в финале и на «придирки» к некоторым словам, «Ковчег-1» мне, скорее, понравился.

«Дети пустыни» вызвали иное впечатление. Это, пожалуй, не рассказ, а притча, сплошная метафора «человека в пустыне» как «человека умершего», вариации на тему посмертного существования (что тоже характерно для Озёрского). Рассказ, фактически, без зачина и без исхода, представляющий собою в плане событий описание одной ночи и рассвета, проведенного героем-рассказчиком в пустыне, а в плане идей – его рассуждения о том, что есть мир. С них начинается повествование: «Говорят, у мира не существует края, может, это и вправду так. И чем дольше я бегу, тем больше убеждаюсь в этом. Здесь, в пустыне, возникает ощущение, будто ей никогда не будет конца. И, пока мы верим в это, всё так и есть. Однажды меня сравнили с чёрной дырой, а потом я узнал, что чёрные дыры – это мёртвые звёзды, одна из которых – центр нашей Галактики. Выходит, что в эпицентре всего находится смерть, а миры вращаются вокруг неё, как и сейчас пустыня вращается вокруг меня». Ими же заканчивается: «Просто боюсь, что, когда протяну руку, пальцы найдут лишь воздух. Ведь в пустыне увидеть можно многое, но, к сожалению, сложно сказать, что из этого существует на самом деле, а что нет». То есть точка поставлена, а ясности нет.

Согласно «исходным данным», герой оказался в пустыне потому, что пробегает некий марафон. Что это – экстремальная забава? состязание с драгоценным призом? или способ самореализации? Он не проливает свет на цель и смысл марафона принципиально, хотя намеренно вплетает в свой монолог воспоминание: «Перед стартом некто меня спросил: – Зачем вы бежите? Куда-то или от чего-то? Или, быть может, к кому-то или от кого-то?». Но вместо ответа герой заводит софистику о наречиях, об Эйнштейне, затем чует опасность – и повествование уходит очень далеко от вопроса, который весьма важен для его композиции и смысла. Автор подчеркивает, что его персонаж сам не знает ответа. Почему? Потому, что растерян и деморализован, или потому, что рассказ стоит читать не в «бытовой» и «материальной» плоскости? Склоняюсь ко второму варианту.

О рассказчике нам известно очень мало – обрывок его детской памяти о том, как он, возможно, уже один раз погиб, подавившись в детстве жвачкой (но это неточно) и осознаваемый им факт смерти его жены. Тут, в отличие от «Ковчега-1», отсутствие личной истории рассказчика повествованию вредит. Во-первых, пока герой такой, как прописан, по сути, чистый символ, ему невозможно сочувствовать, даже когда он встречает волкособа (в этой реальности – самого страшного зверя пустыни), или его терзают гиены. Во-вторых, герой часто намекает на то, что он уже не в мире живых. Один из намеков связан со жвачкой, другой – с покойной женой. «Ты – это я», – сказала она мне как-то. Но тогда было сложно в полной мере понять значение этих слов. Теперь же всё ясно: любить человека, как любишь себя самого. И, когда её не стало, не стало и меня. Только вот очередной парадокс: меня не стало, но я всё ещё здесь». Понимать ли это буквально или фигурально? Вопрос без ответа, типичный для Озёрского.

Допустим, что рассказчик действительно не жив. В массовом сознании посмертное бытие строится на противопоставлении ада и рая. Читателю хочется понять, где герой, в аду или в раю? Что он совершил прежде, чем оказался в пустыне? Если бы мы знали его «предысторию», могли бы сообразить – но мы знаем лишь то, что персонаж много и бесплодно размышляет. Это и есть его грех? Или это следствие греха?.. Путь по пустыне описан как тяжелый, изнуряющий (было бы странно, изобрази его автор как-то иначе) – значит, она преисподняя? Но волкособ не трогает путника, наоборот, защищает его от гиен, не дает ему погибнуть… Кстати, есть некая туманность в описании битвы с гиенами. «Ещё одна гиена падает замертво, но это стоило нам с волкособом одной его лапы и моей ноги». Что случилось с ногой человека? Откушена?.. Ужасно, но, коли так, почему через несколько предложений говорится: «Ноги меня не держат, и я продолжаю сидеть». Если одна конечность утрачена, то почему «ноги», а если нанесена серьезная, но не фатальная травма, почему бы о ней не сказать прямо?.. А если душа сражается с метафизическими гиенами, может ли она быть ранена?..

И еще один оборот смутил меня в череде опасностей пустыни: «Суровые земли порождают опасных хищников. Кактусы отпускают шипы, хвосты скорпионов наполняются ядом, а смертоносные пауки роют в песке ловушки». Как это – отпускают шипы? Может быть, выпускают?.. Или оставляют в теле прохожего?..

Может, пустыня – это чистилище (образ, излюбленный автором)? Если прибегать к самой распространенной схеме, у покойного есть заслуги, силы зла борются за его душу, силы добра им противостоят. Но из чистилища герой не видит выхода, да и не уверен в реальности окружающего. Так все же ад вечных сомнений?.. Как хотите, так и толкуйте.

Или же рассказ как раз о том, что смерть – это не путь в ад или рай, а переход в иную реальность нашего мира? Напомню, что Озёрский – автор книги «Философия смерти» 2010 года издания. Иными словами, проблематика смерти занимает его давно и серьезно. И это возвращает меня к самой первой подборке рассказов, что я прочитала у автора в 2020 году. В отзыве на них я писала: «Внутри этого дискурса довольно сложно анализировать его тексты, ибо у рецензента нет уверенности, что он говорит с писателем на равных и читает именно то, что написано или подразумевается». Рассказ «Дети пустыни» по духу и букве – точно из подборки, где правит авторское «я так вижу» (опять цитирую себя). А вот «Ковчег-1» по всем параметрам принадлежит к философской фантастике более поздней подборки.

Напоследок – о героях, выведенных от первого лица. Этот факт словно бы связывает воедино столь разные по композиции и четкости замысла рассказы. Мне показалось, что прозаик экспериментирует с «перевоплощениями». В обоих случаях он вживается в свое творение, напитывая образы собственными мыслями и чувствами. Практика достойная и, наверное, неизбежная для авторов художественной прозы. Но в одном случае «сочиненность» доминирует над мыслями, что и сообщает повествованию прочность, динамику и в конечном итоге интерес. А во втором размышления взяли верх над художественной формой. Выбор – дело читательского вкуса, но как критик я за первый подход.

Елена Сафронова

28.10.2023