РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ

Елизавета Мартынова
Российский прозаик, литературный критик, вокалист групп «Гаражная мелодика» и «Свободные радикалы»
ОТЗЫВ НА РАССКАЗ ИГОРЯ ОЗЕРСКОГО "ДЕТИ ПУСТЫНИ"

А был ли мальчик…
Рассказ Игоря Озерского «Дети пустыни» написан хорошим языком. Автор чувствует слово, умеет рисовать словом, чутко выдерживает ритм прозаической фразы. Читатель не напрягается, когда входит в ритм повествования:

«Говорят, у мира не существует края, может, это и вправду так. И чем дольше я бегу, тем больше убеждаюсь в этом. Здесь, в пустыне, возникает ощущение, будто ей никогда не будет конца…»

Но это касается только языка. Пока текст похож на большое растянутое стихотворение, в котором подобное пространство и герои допустимы – как символы.

Проблема автора в том, что он не до конца продумал своего героя – и то пространство, в котором он живёт. Пространство пустыни чисто символическое. В смысле художественной «вещественности» в нём открываются пустоты, которые трудно скрыть прямой речью. Пустыня символическая, а волкособ и гиены – настоящие, по крайней мере, изображены как настоящие, и сцена схватки с ними ужасающе натуралистична («самооправдания» автора, его слова о том, что в пустыне всё нереально, остаются просто словами, поскольку реальность написанного говорит сама за себя).

Для того, чтобы рассказ ожил, стоило бы сделать его пространство наполненным, более целостным. Но в какую сторону двигаться: в сторону притчи или в сторону натуралистического реализма, зависит от самого автора.

Понятно, что и время в таком рассказе – чисто условное. Но всё же и у любой условности должны быть законы. Если герой живёт в другом времени (или в безвременье), его надо как-то обозначить хотя бы несколькими живыми, а не абстрактными (вода, песок) штрихами. Хотя бы вот так: «…небо окрашивается в шершаво-песочный цвет и сливается с плавными изгибами барханов» (автор умеет рисовать словом, но не до конца использует эту свою способность).

Если бы это было чисто реалистическое повествование, вопросов о времени не возникало бы.

Итак, проблемы с хронотопом. Параллельно с ними у меня как у читателя возникают вопросы, связанные с образом героя. Он умер мальчиком (подавился жвачкой) и «транспортировался» в другое пространство. Он помнит мать, которая его не любила. Но потом внезапно в рассказе возникает образ жены этого человека (а он уже умер мальчиком), которая тоже умерла. Потом в финале рассказа погибает волкособ (похожий на собаку, которая у героя рассказа была в детстве), который тоже переходит в другое пространство, в котором уже находится погибший мальчик и умершая жена.

Тут возникает некоторая путаница: мальчик умер реально, или это только образ ушедшего детства? Словом, «а был ли мальчик»? Скорее всего, мальчика не было, и вспоминает автор о своём детстве, в котором мать его не любила. Но при этом образ смерти реалистичен.

«Сложно сказать, что стало причиной смерти: может, жвачка попала в дыхательные пути, или случилось что-то ещё. Только помню, как утром болел живот, и как сильно из-за этого злилась мать».

Детали хронотопа и детали, связанные с героем, женой, мальчиком, плавают в густом и красивом поэтическом тумане неопределённости. И те вопросы, которые возникнут у обычного читателя – о том, какие реальности совмещены и главное, почему совмещены в рассказе – будут не следствием читательской наивности, а результатом непрописанности многих моментов в повествовании.

Я хорошо понимаю, что автор хотел передать ощущение того, что в течение своего существования человек словно бы проживает множество жизней. Но передать это ощущение, эту художественную реальность человеческой судьбы, когда человек оказывается в «пустыне» после очередного жизненного витка, после гибели, ухода близкого человека, живого существа – у автора рассказа пока не получается. Реальность в рассказе двоится, не оборачиваясь многомерностью.

Автор пока не умеет прописывать свою художественную вселенную без подсказки внутреннего критика, так, чтобы читатель не догадывался об авторских намерениях, а увидел воочию изображённое художником. Увидел, что это разные вселенные: детство, жизнь с женой, любимая собака и т.п. Идея рассказа (если это всё же художественный текст) должна выражаться художественными средствами, а не при помощи схематичных объяснений:

«Перед стартом некто меня спросил:

– Зачем вы бежите? Куда-то или от чего-то? Или, быть может, к кому-то или от кого-то?

Думаю, преподаватель русского языка ответил бы, что нельзя так злоупотреблять наречиями. Возможно, он прав, а возможно, и нет. Вероятно, есть смысл ставить под сомнение любое утверждение, даже аксиомы, что якобы не требуют доказательств. Ведь только в таком случае рождаются смыслы».

Ещё интересный момент. Вставная история с мальчиком, которого заставляли есть невкусную кашу – лишняя, конечно (лирическое отступление «на тему», из которого мог бы вырасти ещё один рассказ), но при этом во многом показательная. Для героя рассказа отсутствует чувство вины – для себя. Виноваты взрослые, виновато устройство мира. Но сам герой никогда ни в чём не виноват. Понимаю, что это определённая ценностная установка, но у читателя возникает ощущение, что как подросток мыслит не только герой, но и автор рассказа – при хорошем, зрелом владении словом.

Идея рассказа о том, что все мы – дети пустыни, хороша и поэтична. Но не реализована до конца художественно. Пока я вижу, что автор не выбрал единый стиль повествования, что рассказ, у которого очень хорошая основа, во многих местах недоработан, «проваливается». Причём необходимы, с моей точки зрения, доработки такого рода, которые зависят не от редактора, а именно от авторского выбора и его, писателя, литературных возможностей.