РЕЦЕНЗИИ И ОТЗЫВЫ

Кира Грозная
Русский писатель, критик, лауреат литературных премий, главный редактор и издатель журнала «Аврора» (Санкт-Петербург).
ОТЗЫВ НА РАССКАЗЫ ИГОРЯ ОЗЕРСКОГО "ПАУКИ-БОГИ" и "МЕСТО"
Автору обзора уже доводилось рецензировать рассказы Игоря Озёрского. Два года назад я познакомилась с творчеством этого писателя, прочитала и разобрала его рассказы «Ковчег-1», «Бридж», «Песня Стикса» и «Толстый король».

Первое, что хочется отметить: автор вырос в плане литературного мастерства. Второе: автор остался таким же, каким он и был. А именно – мистиком, фантастом, мрачным прорицателем (самый известный из мрачных прорицателей – пожалуй, Рэй Брэдбери), антиутопистом. И, наконец, третье наблюдение (противоречащее второму): автор изменился. И не только в том, что «подрос». Он стал безжалостнее и страшнее.

Теперь на смену «толстому королю», который ожидает нас в конце несовершенного земного пути, со страниц Озёрского сошли кошмарные существа – пауки, тоже требующие ответа. И если Толстый Король задаст вам вопрос, касающийся того, что вы сделали с собственной жизнью («А вы летали когда-нибудь в порывах ветра?» – что означает: «жили ли на полную катушку, испытывали ли ни с чем не сравнимую радость полёта, свершения – или прозябали, как никчемные черви в навозе, в бытовой рутине?»), то вопрос Паука направлен на другое: что вы совершали по отношению к другим, что принесли с собой, какой оставили след на земле после себя?

Паук, задающий человеку вопрос: «Ты когда-нибудь убивал паука?» – это сам воплощенный каратель и вершитель, Бог – не Бог, но явно его доверенное лицо, имеющее право задавать вопросы и даже судить, воздавать по заслугам. И в то же время – это малая Божья тварь, спрашивающая с другой твари, назначившей себя «венцом всего живущего», высшим существом на земле, не превысил ли этот «венец», грубо говоря, своих полномочий. Был ли он гуманен, милосерден и справедлив по отношению к другим живым существам. Эти существа – и паук, и бабочка, и муравей… и волк, и тигр, и прочие обитатели планеты.

Убить насекомое подвластно и слабому ребёнку. На это способен даже тот, кто считает себя добрым и безобидным человеком. Убить, к примеру, хищного зверя – задача посложнее, это, как правило, «хобби» взрослого мужчины, способ подтвердить свою значимость как сильного человека, альфа-лидера. Но суть одна.

Паук, с точки зрения человека, странен, несимпатичен, да и вообще, пожалуй, отвратителен и ужасен – даже когда он мал, а не огромен, как в авторском кошмаре, и когда он просто сидит в своей паутине, в углу, и не трогает человека, не угрожает ему. Все пауки ядовиты – они умерщвляют свою добычу с помощью яда, но для человека почти все они безобидны: яд их слишком слаб, и толстую человеческую кожу им не прокусить. Только некоторые, наиядовитейшие пауки опасны для здоровья и жизни человека…

Так что сначала, с подачи автора, паук – просто чудаковат и, на наш взгляд, непривычен. «Говорят, что у пауков много глаз. Вроде бы восемь – столько же, сколько и ног. Странные они создания. Удивительные», – пишет Озёрский.

И тут же – совсем неожиданно – выдаёт: «Думаю, мы чем-то похожи. Люди и пауки. Пауки и люди. Уникальные в своём роде. Виде. Царстве… Я не биолог, но уверен, что это так».

Герой рассказа видит сходство между людьми и пауками. Возможно, это мистическая внутренняя связь, которую он интуитивно чувствует, но объяснить не может (о внешней связи, конечно, речи не идёт). Это внутренняя связь и приводит к тому, что герой назначает пауков на роль судий человека. Именно паукам люди, прошедшие свой путь до самой последней инстанции, и ответят за содеянное ими при жизни…

Путь в иное измерение, в загробную, очевидно, жизнь поначалу выглядит совсем не страшно, даже поэтично:

«За окном расстилается молочно-белый туман, и возникает ощущение, что поезд несётся сквозь облака. В свете последних размышлений это представляется символичным. Мне начинает казаться, что поезд идёт совсем не туда, куда нужно его пассажирам. Знай, куда он движется на самом деле, я бы предпочёл сойти. И, думаю, я такой не один.

Теперь стук металлических колёс отдалённо напоминает удары вёсел о воду. И я догадываюсь, кому принадлежит та лодка».

И одинокий паук на оконном стекле тоже выглядит вполне мирно. Он воспринимается как некая случайная деталь, по-домашнему безобидная, бытовая, не несущая в себе угрозы. Пока что не несущая…

Произведение Игоря Озёрского выстроено таким образом, что страх у читателя не нарастает постепенно – он приходит внезапно, обрушивается на нас, заставляет внутренне корчиться, как героя, над которым навис, выбравшись из подсознания, материализовавшийся из подавленного детского чувства вины, гигантский паук.

«Пауки-боги» – это настоящий, качественный хоррор (не знаю, существует ли направление «философский хоррор»; если существует, то это именно он). Мне, впрочем, показалось, что автор завершил рассказ излишне поспешно, смягчив, а по сути – смазав предыдущий видеоряд ужаса. Рассказ заканчивается не спасением, не катарсисом и даже не гибелью героя (впрочем, если герой – «Я», то он попросту не может погибнуть!). Хотя… может быть, это и есть наихудший ужас – бесконечное, нелимитированное пребывание в лимбе, не в раю и не в аду, с нерешенной участью, под гнётом неосуществившегося возмездия? В конце концов, автору виднее, а то, что чего-то не хватило мне – моя забота…

В рассказе «Пауки-боги» вообще довольно яркие образы. Чего стоит дуб из детства героя – необыкновенный дуб, из ствола которого торчит вросший в него камень! Для меня это прежде всего образ психотравмы, пережитой в том же детстве и намертво забытой героем. Девочка, подружка детства, потребовавшая убить «ужасного паука», в бреду – или в лимбе? – героя вновь предстает маленькой. Она не изменилась, не выросла. Может быть, что-то случилось с той девочкой ещё тогда, в детстве? Остаётся только гадать…

В следующем произведении – «Место» – опять возникает образ поезда, как и в начале «Пауков…», только теперь вокруг этого образа закручено всё повествование. И ещё – это не просто поезд! Это поезд, который так и не пришёл, и, возможно, не придёт никогда.

«Сам подумай: сидишь, вот, здесь на перроне, укутываешься в пальто, ждёшь поезд, а прибудет он или нет, одному богу известно. А значит, что, даже если ожидать осталось недолго, то это время, каким бы ничтожным оно ни было, сейчас растягивается до бесконечности. Это неизвестность так пагубно сказывается на каждом его отрезке. Превращает секунды в минуты, часы – в дни и годы, заставляет сидеть и вслушиваться в ледяные порывы ветра: донесут ли они звуки поезда…».

Этот рассказ – не такой страшный, как предыдущий. Он скорее фаталистичный. Что такое «место»? Наш мир, в котором угораздило родиться? Точка на жизненном отрезке, в которой оказывается каждый из нас – я, ты, он – совершив те или иные действия, сделав выбор, важность которого станет понятна, лишь когда настанут последствия? И теперь, оказавшись в «точке», на «месте», остаётся только сидеть на жёсткой скамье и ждать поезда, – но придёт ли он? И тот ли это поезд?

Дальше выясняется, что у героя нет билета на поезд; нет и часов, по которым можно было бы сверить предполагаемое время прибытия; нет даже уверенности, что ему вообще нужно куда-то ехать. А не уехать нельзя: «Нет, такое никак невозможно. Здесь-то оставаться негде, посмотри: одни лишь скамьи. Вон, тянутся невесть знает до куда…».

Дальше на первый план выходит фигура рассказчика, давно потерявшего свой собственный билет. Он рассказывает о некоем Дежурном, к которому нельзя подходить слишком близко, о Начальнике поезда, который, при желании, может взять пассажиров и без билета… Вот тут Дежурный способен даже навредить пассажирам своей болтливостью: вдруг да их не возьмут в поезд! А, впрочем, может быть, у Дежурного и нет никакой власти навредить?

«Представь картину: прибудет поезд, завяжется разговор с начальником поезда, а тут Дежурный, к которому мы приставали с вопросами. Вероятно, не со зла, и, скорее всего, именно так, но Дежурный, завидев наше общение, может обмолвиться при начальнике поезда, что в курсе всей ситуации: и про время, и про билеты. И начальник поезда побоится предоставить нам место и нарушить тем самым правила. Хотя, кто знает, какие здесь правила? Вдруг и правил-то нет никаких. И даже билетов не требуется. И зависит всё не от начальника поезда, и даже не от проводника, и не от Дежурного, а от того готовы ли мы сами пустить себя в поезд…».

Здесь, как и в предыдущем рассказе, выясняется, что всё решает сам герой: он может признаться Пауку, что в детстве убил паука, а может и не сознаваться; он может сесть в поезд, а может и не «пустить себя в поезд»… Как тут не вспомнить песню А. Макаревича «Разговор в поезде»: взгляды на свободу передвижения, на статус пассажира либо машиниста, на саму сущность поездки могут очень сильно варьироваться. Так и пассажиры Игоря Озерского, ждущие поезда на вокзале, могут уйти, но почему-то не уходят…

Но нет, всё-таки собеседник сбегает от рассказчика, вероятно, напуганный его фаталистическими прогнозами. А затем – возвращается? Или это уже кто-то другой подсаживается к рассказчику? (Тут, честно говоря, не очень понятно). Чем-то рассказчик этот напоминает милого, но неадекватного Форреста Гампа: рядом с ним на скамейке постоянно сидит какой-то собеседник, который потом, не дослушав историю, отправляется по своим делам (или просто не выдерживает общества занятного, корректного, но странного и невероятно назойливого рассказчика).

Таким образом, возможна еще одна трактовка «Места»: рассказчик – сумасшедший в дурдоме, в роли его собеседника может оказаться кто угодно, от другого пациента до журналиста, явившегося писать репортаж о психиатрической больнице. Дежурный, скорее всего, лечащий врач рассказчика (и ему действительно неприятно, когда больные подходят к нему слишком близко), а Начальник поезда – главврач больницы…

«Порой начинает казаться, что со временем, которое так невозмутимо скрывает Дежурный, становишься частью этого места. Одним из элементов перрона. Спинкой бетонной скамьи. И подняться означает: поднять с собой ВСЁ: и скамью, и перрон, что, конечно же, никак невозможно…».

Ну, чем не бред сумасшедшего? Типичнейший!

Почему мне нравятся рассказы Озёрского? Потому что над ними можно поразмышлять. И в то же время читаются они легко, без малейшего напряжения. Хочется уже увидеть, как удаётся автору крупная форма. Думается, его фантасмагорический, философский, мистический роман станет по-своему примечательным явлением в современном культурном пространстве.

Кира Грозная

01.11.2023